— Да ладно, — отвечали мужики-писатели и новоиспечённые барановские Сытины, — и так сойдёт! Читатель у нас не привереда…
Ну, а уж то, что толковый редактор да умному автору может много чего по стилю и композиции подсказать, — даже и заикаться было бесполезно.
Глухо, как в танке!
(Впрочем, я всё время забываю библейскую мудрость — не суди, да не судим будешь! Вот ведь знаю отлично, что нельзя писать и говорить «пара минут» или «пара стаканов», помню-знаю, что «возвернуть» — это грубейшее просторечие… А я хочу и буду употреблять такие обороты и слова — буду! Это — моё!..)
До конца лета я отрабатывал свой кусок хлеба строителем и огородником. Лена затеяла почти что капитальный ремонт, и я безропотно впрягся на всю катушку: выкладывал кафелем ванную, закрывал трубы, лепил новые антресоли, переклеивал обои, красил полы, белил потолки… Лена мне, конечно, помогала по вечерам, но всё же я тянул основной ремонтный воз, удивительно как наловчившись и эффектно и эффективно использовать протез, натянув на него старую перчатку.
На это время Лена домой учеников приглашать перестала, ходила-ездила сама по их квартирам или уезжала на весь день к матери — там у них настоящий колледж английского языка создался-образовался. Иринка днём жила-обитала в садике.
Жена с тёщей так интенсивно и олрайтово переучивали барановцев в англичан и американцев, что мне почти всё время одному приходилось мотаться и на огород — Лена как раз приобрела-отхватила участок в Липунцах. Да я бы ни в жизнь не стал копаться-корячиться в этом дурацком чернозёме, напрочь-наотрез бы отказался, если б приносил домой какую-никакую лепту. Ну, есть ли смысл таскаться, тратя на дорогу автобусом, паромом да пешедралом (велосипеды тогда ещё не купили) полтора часа в один конец, горбатиться, зля ранний свой радикулит и надсаживая увечную руку, когда и тёщиного огорода дачного вполне хватало, да и рынок шумит-живёт напротив родимого дома, а там по осени картоху и прочий овощ отборный отдают чуть не задаром, — есть ли, чёрт побери, смысл, я спрашиваю?
Впрочем, это я так, умотавшись, чертыхался. Увы, цены уже начали свой неостановимый и всё более безумный галоп, так что на вопрос Лены: «А знаешь ли ты, сколько будет стоить осенью или весной картофель?», — ответить, разумеется, не мог. И, помалкивая в тряпочку, отмывал руку от цемента или клейстера и мчался на огород — копал-вскапывал целину, полол-окучивал картошку, посаженную на уже вскопанной прежним хозяином сотке. А затем — опрыскивал от жука, подкапывал, таскал-волочил эти тяжеленные, аки булыжники, клубни в рюкзаке и сумке.
Я так умаивался, так умайдохивался, что каждодневная жизнь мелькала мимо меня, словно туманный пейзаж за окном скорого поезда. Однако ж именно 19-го августа, в понедельник, я взбунтовался и объявил забастовку. Вернее, не забастовку, а так — небольшой домашний переворот. Я и ранее вытребывал время от времени подзарядку, угрожая иначе свалиться от усталости. Супружница, скрепя сердце, наливала за поздним ужином граммов двести прозрачной или выставляла две-три бутылки «Жигулёвского».
На этот же раз я жахнул кулаком по столу: а ну, кто в доме, наконец, хозяин?! Объявляю, мол, целый день отдыха-безделья с соответствующим антуражем. Подействовало. Мне была выдана бутылка «Русской» и полная свобода на 24 часа.
Оставшись один, я сунул бутылочку в морозилку для запотева и сварганил буржуйский закусон: огурчики свежие, икра баклажанная, мясцо тушёное, гречка с томатным соусом. А чтоб слюной совсем не подавиться, я пока — кваску, кваску. Квас я сам, собственноручно выгонял — хлебный, духовитый, пенистый, с изюмчиком: не квас — мечта сарацина!
Когда всё приготовил — расположился в комнате. Сервировал журнальный столик, врубил «Горизонт». Рюмашку припас ма-а-ахонькую, из хрусталя. Буду, решил, пить-попивать, кушать-закусывать, дневные программы смотреть-посматривать. И так — до самого вечера.
Легко представить мой обалдёж, когда замельтешили на экране маленькие лебедята. Я уважаю Чайковского, я очень уважаю Петра Ильича Чайковского, но «Лебединое» его «озеро» я видел живьём в Луганске, когда гостил у дядьки в первый раз, и мы ходили на гастрольный спектакль Новосибирского театра. Вадим Николаевич тогда сладко вздремнул, я же любовался на грациозных длинноногих лебедей с пребольшущим удовольствием. Но вновь смотреть на них по телеящику — помилуйте! Тем паче, балет этот по программе — я сверил — должен крутиться поздно вечером.