Но когда всё завертелось по второму кругу, и опять лебедёнки начали, словно на бис, вытанцовывать свои па-па-па-па-па-па-а-а-а… па-па-па-па-па-па-а-а-а, — я, уже подтуманенный, грешным делом, подумал: всё, бедолага, тебе пора к доктору Редькину! Это у тебя в мозгах отпечаталась-записалась, словно на видеокассету, данная телепрограмма и теперь будет безостановочно крутиться круглые сутки и всю оставшуюся жизнь…
Я даже с испугу хлопнул подряд три рюмашки, но выключать ящик не стал, а принялся искать по сусекам добавки — мы только что, на той неделе, отоварили августовские талоны.
Вот тут и началось — после непрерывного балета — самое интересное: трясучка Янаева, остекленелый взгляд Пуго, солдафонская надутость Язова, суетливость и бегающие глазки Крючкова…
Страну запутчило, заГэКаЧеПило.
Выигрышность момента сразу учуяли так называемые демократы во главе с Ельциным и — я. Ельцинисты шустро принялись захватывать пошатнувшуюся власть в государстве, а я — инициативу в семье. Когда Лена, встревоженная, прибежала домой, мне большого труда не составило расколоть её ещё на бутылку.
Мы сидели рядышком перед «Горизонтом» и пили для успокоения нервов тёплую талонную водочку. Более того, и на следующий день, когда демократы, ужасно рискуя своими драгоценными жизнями, защищали свою демократию в Москве, я, жутко рискуя нарваться на скандал, начал с утра требовать жидкое снадобье от душевных и телесных мук. Талонная водка оказалась вовсе не эталонной и сгустилась в похмельной голове комком тяжёлого гудрона.
— Ну, ты погляди, Лен, — восклицал вдохновенно я, из последних сил бодря голос, — ведь защитники Белого дома пьют? Ты глянь, глянь, во-о-он даже Ростропович хряпнул прямо из горла… А Ельцин, думаешь, сейчас трезвый? Да ни в жизь! Момент такой — по трезвянке не выдюжишь. На Руси завсегда во время госпереворотов пьют — ментальность такая. Сейчас просто-напросто преступление — не пить!..
Убедил.
Да Лена и сама о работе забыла. Я думаю, она отлично видела-понимала всю буффонадность и бутафорность происходящей в столице очередной революции — ума ей было не занимать. Но — тут уж бабья сущность — хотелось-желалось ей всласть попереживать, потревожиться, поиспытывать страх. И — пущай! На здоровье. Я, наоборот, подбрасывал полешки в костерок её тревоги.
— Вот посмотришь, всё это в гражданскую войну перерастёт. Ох и полыхнёт! Как бы нам в Сибирь не пришлось тикать-сматываться…
Неудивительно, что на третий день, когда ельцинисты взяли вверх окончательно и бесповоротно, а я уже прилично спикировал в запой, — мне и выпрашивать не пришлось. Лена сама достала-выставила штоф очередной — праздновать победу демократии. Мы чокались за Ельцина, за Руцкого, за Хасбулатова удалого — трёх друзей-богатырей демократического переворота. Заглотнули мы без чоканья по три глотка и за трёх парнишек-ротозеев, нелепо погибших в сумятице событий, и которых победители споро вздёрнули на древки в виде победных знамён-символов. Пили мы и за то, что в милом нашем сонном Баранове обошлось вообще без кровопролития, и даже крику-шуму да мордобоя случилось не так уж много. Эти три дня, которые потрясли всю Москву, в Баранове отозвались лишь лёгким брожением умов…
Правда, это сейчас, после октября-93, с высоты 1995-го, те далёкие теперь уже события смотрятся в ироническом свете, а если поднапрячь память, то можно и припомнить: всё же какая-никакая вера в перемены к лучшему в душе теплилась. Так хотелось, наконец, глотнуть свежего воздуха. Так мечталось, что вот теперь-то, может, и начнётся так давно ожидаемая новая жизнь.
Нормальная жизнь!
2
Однако ж вновь потянулись прежние серые будни.
Нет, конечно, кой-какие изменения в Баранове всё же случились. Самое главное — повытрясли из мягких кресел, из казавшихся незыблемыми цитаделями обкомовских, горкомовских и прочих комовских шикарных кабинетов зажиревших сусликовых. Но — удивительное дело! — мало кто из них ушёл на дно, большинство тут же, по известной поговорке о не тонущем веществе, всплыло на поверхность: кто мигом перевернулся в демократа, кто пересел на заранее подготовленное кресло — начал вновь где-нибудь и чем-нибудь руководить, кто ударился в бизнес, пустив в дело наворованные у народа деньги… Ну, а были и такие, как позже выяснилось, кто вспомнил «Краткий курс истории ВКП(б)», начальные его главы, и ушёл в подполье, в скрытую, а затем, осмелев от попустительства, и в открытую оппозицию.
Показательна в этом плане судьба Филькина. Того самого Филькина, что служил в молодёжке ответсеком и парторгом. Из комсомольского журналиста он, хорошо прогнувшись, выскочил в председатели областной телерадиокомпании — рупора обкома партии. В первый день путча Филькин воспрял и прокричал в эфир ура гэкачепистам. Но, унюхав, на чьей стороне Фортуна, тут же перекувыркнулся и зауракал уже в честь Ельцина и его санкюлотов. Это помогло ему получать приличную зарплату ещё месяца три и славословить прогресс демократии в стране в целом и в родимом Баранове в частности.