Но правоверные ельцинисты во главе с Люсей Украинцевой (она тоже из «Флажка» давно перебралась на радио), захватившие в телерадиоцентре большинство, чуяли исходящий от Филькина душок фарисейства, да и помнили злопамятно первые его крики ура и, в конце концов, турнули Федосея Моисеевича из тёплого кожаного кресла пинком под зад. Приютила обмишулившегося Филькина оппозиционная «Барановская» теперь уже «жизнь». Название газета уважаемая сменила, поддавшись панике, испугавшись закрытия, постыдно струхнув победителей, — так что Филькина там поняли преотлично, простили ему все лакейские выверты перед новыми властями, и начал, сердечный, заново вылепливать-строить карьеру свою с рядового корреспондента.
Впрочем, мне и дела не было до всех этих передряг в улично-общественной жизни. И, уж разумеется, на всякие митинги и прочие политтусовки я и носу не казал. Ненавижу толпу! К тому ж, только я закончил с ремонтом квартиры и вывез весь овощ с поля, как меня принудили красить крышу тёщиного дома. Я лазил-корячился по гремящему скользкому железу на верхотуре под злым осенним ветром и злился-психовал. Говорил Ефросинии Иннокентьевне: ну договоритесь с соседями, я согласен даже всю крышу один покрасить — не за так, конечно! — лишь бы в один цвет. Меня прямо-таки бесило: половина ската голубая, другая — зелёная, третья сторона вообще ярко-красная, а я свой, вернее — тёщин, сектор малевал-замазывал тёмным суриком.
«Да и вообще, — выходил я из себя, привязанный за пояс к вытяжной трубе и растирая густую краску жёсткой кистью у самого края, — почему бы ей хахаля своего не заставить крышу красить? Я же инвалид, в конце концов! Вот возьму сейчас и звезданусь вниз головой!..»
В хахалях у тёщи на данный момент ходил вроде бы какой-то скрипач из музучилища. Я точно не знал. Я теперь редко бывал у неё, да и вообще мы с нею друг от дружки как-то отдалились. Можно сказать, она ко мне похолодела душой и сердцем. А мне казалось — она меняется. При её резких жестах, беспрерывном курении и матерках она всё же была интеллигентной когда-то женщиной, типичным педагогом, а теперь она всё больше превращалась в какую-то барыжницу-хапужницу. Только с Ленкой сойдутся и — один разговор: деньги… валюта… цены… сберкнижки… золото… шмотки… Ефросиния Иннокентьевна всё более и более не могла взять в толк: как это они, две хрупкие бабы, огребают такую деньгу, а я всё никак и нигде не пристроюсь. Даже не утерпела раз — высказалась: дескать, надо было хотя бы дойч получше в своё время учить — вот теперь бы и пригодилось. Я, естественно, сглотнул пилюлю молча…
В общем, когда тёща выставила мне, задубевшему и заляпанному краской, бутылёк за крышу, он мне не доставил ни малейшего удовольствия — не в кайф!
Впрочем, я и сам уже извёлся-истосковался вконец по твёрдой зарплате. Я, к слову, уже вовсю строчил-пописывал почти во все барановские газеты: они тогда ещё так в пух и прах не передрались между собой, да и я политику почти не задевал — сочинял рецензушки, статеечки—заметульки о литературе, проскакивали порой и стихи. Но гонорары с каждым месяцем становились всё смешнее и неприличнее. Поэтому я, заготовив на зиму два ведра солёных опят и с полведра сушёных боровиков да подберёзовиков, всерьёз взялся за своё трудоустройство.
Единственной газетой тогда, в которой можно было внештатно, на договоре заработать, была «Барановская чернуха» Осипа Запоздавникова. Но, Бог мой, что это был за уровень! Доподлинный образчик жёлтой бульварной прессы, о которой мы талдычили теорию на журфаке. Но именно этим, своей грязнотцой и доступной безграмотностью, газетка и брала барановского обывателя — расхватывался каждый номер мгновенно, хотя стоила «Чернуха» дороже всех остальных местных газет вместе взятых.
Впрочем, чтобы долго не разобъяснять, не рассусоливать, вспомню-приведу здесь памфлетик, что я сочинил под горячую руку, уже расплевавшись вконец с Осипом и его вонючей газетёнкой.
НЕПЕЧАТНОЕ ИЗДАНИЕ
В редакции газеты «Губернскiя чернуха энд порнуха» — летучка. Главный редактор окидывает пламенным взором шайку борзописцев, как шутейно именует он в спокойную минуту своих поджарых помощников-подельников, скребёт заскорузлым пальцем в давно не чёсанной бороде и рявкает: