Увы, питал я их недолго. Уже за следующей зарплатой я ходил-унижался неделю — Осип был неуловим, как ковбой Джо из анекдота. Я, конечно, как уже говорил, тут же, немедленно, расплевался с ним, затребовал и рукопись назад…
Так она и до сих пор у него, подлеца! Уверяет, что потерял… Мешок с бородой! Ещё хорошо и слава Богу, что не первый экземпляр ему отдал.
Но и злорадное, так сказать, удовлетворение моё, конечно, — Дарья…
Да простит мне Всевышний!
3
И тут грянул 1992-й.
Закружилась-завихрилась денежная и ценовая катавасия. Голова моя и вовсе пошла кругом, а сердчишко запульсировало, как у колибри. В многочасовых очередях за талонной водкой позвякивали пустыми бутылками обменными, без которых полные не выдавали, говорили-толковали о денежной реформе наподобие хрущёвской 61-го года: мол, не могут такие бешеные деньги в Расее быть, удорожат их аккурат в десять разов и обменивать будут толечко по сто тысяч, чтобы, значит, поприжать да поразорить всяких расплодившихся воров со спекулянтами…
Бабуси, нашептавшись в винной очереди, забирали свои две бутылки и тут же семенили на базар, дабы толкануть-перепродать талонную «Русскую» аль «Пшеничную» за полторы цены. Я же со своими четырьмя — на всю семью — сосудами спешил домой, одну, конечно, тут же распечатывал на пробу (другие Лена быстро прятала), выпивал и принимался ломать проясневшую голову, недобро поминая Чернышевского, над вопросом: что делать?
Однажды Лена за ужином сообщила:
— Сегодня Дурыкина встретила. Помнишь, он в обкоме комсомола кантовался — в отделе пропаганды? Он про тебя спрашивал. Встретиться хочет — какую-то работу предложить. Он сейчас в торговой фирме, они вроде газету свою затевают. Вот телефон его.
Я, конечно, телефон схватил.
Фирма «Капер» — то ли с неограниченной, то ли с ограниченной ответственностью (я в этом так и не разбираюсь) — размещалась в здании бывшего областного штаба комсомолии. Шура Дурыкин даже в том же кабинете сидел. Только вместо одного-единоличного стола сгрудилось теперь в комнате четыре. Соседи по столам, я пригляделся, оказались тоже мне знакомы — инструкторы да завсекторами бывшего обкома ВЛКСМ. Но если раньше ребята, как ни зайдёшь, изнывали от скуки, смолили сигареты да травили анекдоты, то теперь их было не узнать: один по клавишам компьютера долбит, другой в телефон на всю Ивановскую орёт-вопит, третий с посетителем жарко беседует. Сам Дурыкин на калькуляторе что-то кумекал-высчитывал, видать — барыши.
Когда мы с ним вышли в коридор, где потише, я не утерпел, поинтересовался: что, мол, с ребятами случилося-стряслось — кто их так переродил? С Шурой мы не раз мотались вместе в командировки, выпили-распили не один пузырёк — приятельствовали. Шурик мне откровенно, по-приятельски, и рассказал: когда грянула перестройка всерьёз, а затем и грохнулась, ушла в подполье партия, их шефы из обкома КПСС вручили им тридцать тысяч (ох и деньжищи были!), приказали фирму основать-открыть и начать денежки стряпать-выпекать. Сразу предупредили: кто не впишется, не потянет — долой и в шею! Уж разумеется, ребята-комсомольцы вмиг проснулись и завертелись-запрыгали — потенция трудовая обнаружилась-таки. Фирма «Капер» процветает: орлята-бизнесмены перепродают всё, что можно — от авто и холодильников до ванн и унитазов, от обуви и дамского белья до тампаксов и презервативов, от сервелата и забугорной водки до кошачьего корма и тонизирующей жвачки. Комсомольско-молодёжный коллектив торгашеский настолько возмужал и встал на ноги, что решил издавать собственную рекламную газету.
— Вот я и вспомнил о тебе, Вадим, — хлопнул меня по плечу Шурик, вернее — Александр Терентьевич (держался он весьма солидно). — Создашь нам газету, будешь редактором. Название я уже придумал — «Всё на продажу!» Ну, как — а?
Признаться, загорелся я не шибко. Рекламщиком стать я никогда не мечтал, да ещё этот оттенок-запашок партейно-комсомольско-торгашеский.
— И что — одна реклама в газете будет?
— Ну, ты там сам смотри: может, половина или две трети реклама, а остальное — хоть стихи твои.
Гм, это уже лучше.
— И каков же оклад у редактора?
— О-о, тут ты, старик, не прогадаешь! — Дурыкин принагнулся к моему уху, доверительно признался. — Я против прежнего раз в десять теперь больше огребаю. Смекаешь? Если дела пойдут — в обиде не останешься…
Ну, что ж, не жить же вечно альфонсом у собственной жены. Как говорится, альтернативы нет. Пока попробую-впрягусь, а там… Не навечно же я в эту свежую вонюче-рыночную грязь влезу!