Уже через пару дней, разведав обстановку в типографии, на бумажном рынке, в редакциях местных рекламных листков, я составил план-проспект новой газеты, прикинул предварительную смету. Название я предложил-потребовал, разумеется, другое — «Барановское время».
Шура Дурыкин посмотрел, погмыкал-помычал, посопел в две дырки, увёл почему-то взгляд в сторону.
— Позвони, старик, через недельку — мы тут обсудим…
Звонить я не стал, а ровнёхонько через семь дней заявился самолично, благо, бывший обком комсомола на одной улице с моим домом — пять минут ходьбы. Шура встретил меня грустно, вывел в коридор, принялся крутить-откручивать пуговицу моей куртки.
— Понимаешь, старик… Тут я виноват — поторопился. Ты уж прости! Не согласовал предварительно. А патрон, ну, Сусликов — ты ж его знаешь, услыхал твою фамилию и на дыбы: Неустроева, дескать, и близко к кормушке не подпускать! И чего это он так на тебя взъелся, а?
— Боится, наверное, что нет во мне партийной дисциплины, — усмехнулся я. — Ладно, Шура, я не в обиде. Спасибо, что хотел помочь.
— Может, Вадим, деньжат взаймы нужно? Если немного — я могу…
— О, вот это мысль! Мне много и не надо: на пару пузырей — рублей сто. Один, кстати, сейчас и даванём — за провал моей пиратской карьеры.
— Увы, старик, мне сейчас нельзя… А хочешь, я тебе прямо бутылку натурой дам? У меня в столе «Горбачёв» припрятан.
— Что ты, что ты! Я импортную боюсь пить — только нашу, барановскую.
— Обижаешь, Вадя! Мы качественной водкой торгуем, с сертификатом.
— Ну, что ж, тебе я верю…
И я ушёл из «Капера» с литровой бутылью то ли голландской, то ли германской водки имени бывшего генсека вместо прилично-постоянного оклада. Водка оказалась дрянь дрянью — хуже самогона.
Голова наутро от неё чуть не расщепилась.
Уже в феврале, совсем отчаявшись, я побежал в службу занятости населения: не до форсу и гордыни — хотя бы пособие по безработице выклянчить.
Протомившись полдня среди других угрюмых бедолаг-неудачников в тесном предбаннике, я присел, наконец, на стул перед надменной фифой с коровьими равнодушными глазами. Она просмотрела мои документы, порасспрашивала, чуть не зевая размалёванным до похабности ртом, подытожила:
— Пока мы вам по специальности предложить ничего не можем. А вы на кирпичный завод не хочете? Тыщу будете получать.
Я еле удержал себя, а так тянуло отсучить тёлку размалёванную: мол, а ты, сучка разэтакая, не хочешь ли с вагонеткой покорячиться за тыщу берёзовых? Да что толку с этой бурёнкой пикироваться: она в тепле сидит, ногти полирует и ту же тыщу за бесстыжие глаза свои огребает. Их там в одной комнате — стадо целое, недойное: карточки перебирают, бумажки пишут-переписывают и посетителям-просителям цедят сквозь губу — ничем помочь не можем, приходите ещё. Нет, чтоб одного дельного человека с компьютером посадить…
Дурдом!
Я молча подсунул фуфыре под мохнатые глаза протез, постучал по нему костяшками правой руки.
— Ой, чё это у вас — отсутствие руки?
— Да, у меня присутствует явное отсутствие руки! — невольно ухмыльнулся я…
Раза три ещё я ездил потом в эту идиотскую контору на край города, тратил остатние пятиалтынные на автобус, и каждый раз девица заикалась про кирпичный завод, но, вспомнив про «отсутствие присутствия», ойкала и осекалась.
Наконец, случилась кульминация этой дурдомной комедии — комиссия. Полтора часа дожидался я своей очереди. Таких, как я, доморощенных актёров, собралось-скопилось человек пятнадцать. А режиссёры сидели за массивной дверью, в кабинете — целых пять штук. Я и так чувствовал себя не в своей тарелке, а когда, по зову-клику до предела обминиюбиной девахи в прозрачных колготках, вступил в кабинет, то и вовсе на душе погано стало. Сидит компашка незнакомых мне — но меж собою близких — людей, в пять пар глаз лениво меня осматривают, переговариваются-шушукаются. Я сначала толком их не рассмотрел. Лишь крайняя ко мне мощная мадам с золотыми гирями в ушах бросилась в глаза, вернее будет сказать — в нос, ибо наносило от неё дюже терпко смесью благовония французских духов с вонью подмышечного пота.
Я, усевшись копчиком на самый край расхлябанного стула, уставился вбок, на открытые сверх всякой меры пупырчатые ляжки девахи. Она, стоя у двери, громко зачитывала по бумажке:
— Неустроев Вадим Николаевич, пол мужской, тридцать восемь лет, в рядах партии не состоял, образование высшее, журналист, литератор, стаж по специальности пятнадцать лет, трудовой стаж — двадцать один год, последние два года учился на Высших литературных курсах в Москве…