Бред какой-то! Что, я сам не в состоянии о себе сказать? Так, наверное, они в партию раньше принимали: говорят, здесь пристроились сплошь бывшие обкомовцы и райкомовцы.
Голенастая докладальщица умолкла, почтительно замерла в стойке. Началась экзаменовка: кто? как? почему? где? когда?.. Я отрывисто, через силу отвечал. Крайняя духовитая мадам поинтересовалась:
— А что у вас, извиняюсь, с рукой?
— Кисть потерял. Десять лет назад. Бытовая травма.
— Значит, вы пенсию по инвалидности получаете?
— Нет.
— Почему же, помилуйте?
— При моей профессии — это не инвалидность.
Они опять принялись шушукаться, понимающе качать головами. Я наконец пригляделся: трое мужчин, две женщины. Все холёные, одеты добротно, в глазах — сытость, уверенность в сегодняшнем и завтрашнем дне. Век бы к этим свиньям не пошёл, если б не прижало. Хоть бы пособие назначили, всё полегче. Главное — зиму перекантоваться, а там видно будет…
— Таким образом, Вадим Николаевич, в качестве безработного мы вас регистрируем, но пособие вам не положено.
— Позвольте, — изумился я, — как это не положено? Кем?
— Законом.
Отвечал мне самый вальяжный, в центре. Отвечал подчёркнуто терпеливо, снисходительно, с ленцой. Я мрачно усмехнулся, по горлу — почувствовал — скользнула судорога.
— Это что за закон такой, интересно? Я не работаю, место вы мне предложить не можете, и вдруг я — не безработный?
— Нет, уважаемый Вадим…э…э…Николаевич, я вам русским языком объясняю: вы у нас теперь зарегистрированы в качестве безработного. Но, видите ли, милейший (меня передёрнуло), по закону необходимо иметь за последний год тридцать шесть недель трудового стажа, а у вас…
— А у меня уже двадцать один год стажа — разве вы не слышали?
Я для чего-то кивнул на девицу у двери, словно апеллируя к ней. Мне принялись втолковывать хором, перебивая друг дружку, тоном и взглядами укоряя меня в тупости: пособие я не заслужил — я ж учился, не работал…
— Да подавитесь вы своим пособием!
Я хотел шарахнуть дверью так, чтобы треск пошёл и стены закачались, но девка голоногая, дурёха, кинулась грудью, как на амбразуру, приняла дверь на себя. Крик-шум. Тот, вальяжный, выскочил, милицией грозить начал…
Безобразная вышла сцена.
4
Откровенно говоря, опять замельтешили в голове чёрненькие мысли: чего мучиться-то?
Действительно, стоит ли так позорно пресмыкаться, тянуть-жевать тянучку липкой прокислой жизни в нищете и унижениях? Мне — человеку мыслящему, человеку творческому, поэту!..
Родным и, как говорится, близким мысли такие оборачивались-выходили боком. Я стал несносен, невыносим. Если читал книгу — не сметь в доме и шептаться! Иринка при мне и пикнуть боялась.
Впрочем, я старался дома не торчать. После утреннего чая уходил, якобы работу искать, и шлялся по городу порой до самого вечера. Друзей-приятелей я не имел (с Митей Шиловым мы тогда ещё не знались), подруг-любовниц тоже — бродил по улицам, сидел часами в библиотеке, или, перехватив взаймы у кого-нибудь, убивал полдня в забегаловке над парой пива, болтал-общался с каким-нибудь алкашом. Но такое случалось редко.
Просить взаймы я почти не стеснялся. В этом я старался брать пример с Мартина Идена, вернее — самого Джека Лондона, который считал, что смертные вокруг просто обязаны ссужать его (творца, собеседника Бога!) дурацкими бумажками и монетами. Это честь для них!.. А ещё я помнил в такие занимательные моменты и о Достоевском, который мог выпрашивать-клянчить денег взаймы даже у насмешливых недоброжелателей своих вроде Тургенева. Так что под сенью таких великих примеров я со спокойной почти что совестью выпрашивал по мелочи у кого только мог.
Впрочем, у кого я мог — таких в Баранове было мало. В основном — в Доме печати. Туда я и заглядывал от времени до времени, тем более, что на 6-м этаже, у писателей, стакашки-рюмашки звенели частенько.
И вот, когда дошёл я уже до предпоследней черты и, прежде чем свести вконец и окончательно счёты с этой тусклой вонючей жизнью, вознамерился унизиться до предела и заявиться в больницу на предмет узаконения своей нелепой трипперной инвалидности, дабы выклянчить пенсию в несколько рублишек, — именно в этот момент мне тёща бросила спасательный круг. Она заглянула поутру и взбудоражила: беги, дескать, сломя голову в институт, они там журнал затевают, я о тебе напомнила.
Я мигом, метеорно почистил зубы (накануне довелось принять изрядно), нацепил для блезиру галстук — масонский знак. Лена тщательно его повязала. Она же и кольцо обручальное навинтила мне на палец для солидности, ботинки мои споро тряпочкой освежила. Тёща на кухне успела кофе заварить, бутерброд маслом намазать. Уже у порога, уже дверь открывать — Иринка вдруг подбегает и суёт мне конфету в карман, «Коровку».