Векторы устремлений распределились так: проректор по научной работе Долгоруков со товарищи считали журнал в первую очередь научным; Соросов с Волчковым, которые как раз в это время пытались, по примеру столицы, создать-слепить в Баранове альтернативную писательскую организацию, хотели сделать «Квазар» органом своей литшайки, штабом «Колледжа абракадабры»; я же, в свою очередь и вполне естественно, собирался создать-родить в глухом Баранове настоящий читабельный литературный журнал, каковой со временем (о мечты, о грёзы!) сделает конкуренцию если не «Москве» и «Нашему современнику», то уж всяким паршивым «Донам», «Волгам» да «Подъёмам» — без сомнения.
На первой же летучке я, конечно, завыступал против дурацкого заумного названия, но поезд уже ушёл — журнал зарегистрирован именно так. Ну, что ж, по одёжке-имени только лишь встречают… Не откладывая, я запустил письма по стране — Косте Рябенькому в Тверь, ещё двум-трём вээлкашникам, способным дать в журнал вещь. Я даже пошёл на авантюру и отправил запрос-просьбу на Енисей Астафьеву: так и так, мол, Виктор Петрович, новый российский журнал рождается — поддержите! Хоть полстранички, одну из малю-ю-юсеньких «Затесей»…
Я не надеялся, что из одной лишь местной литпродукции можно собрать-выпечь хороший увлекательный журнал. Но и барановские рыцари пера имели, само собой, право на свою долю журнальной площади. Я принялся разыскивать Анатолия Остроухова, поразившего меня своими стихами о корове, отправил письмецо-заказ поэту Александру Макарову, которого уже давно и охотно публиковал «Наш современник» и который прозябал в глухоманной деревушке дальнего барановского уезда. Начал я щупать на предмет чего-нибудь читабельно-талантливого и прозаиков нашенских, но здесь дело оказалось посложнее. Местные писатели писали в основном, увы, анемичную, диетическую прозу в жанре скукомотины. Так что пока, чуя запросы времени, я ставку сделал на хорошую переводную крутую прозу. Я понимал: барановского полусонного читателя даже Астафьевым за жабры не возьмёшь…
И вот первый номер «Квазара» вышел. Надо признать, получился он нелепым и диким. Само собой, благословение ректора и пара скучных статей под рубрикой «История глазами историка» — в начале журнальной книжки; кулинарные советы и кроссворд — в конце. А в серёдке — литературно-художественный винегрет. Профессор Соросов, официальный куратор прозы и поэзии, придумал умопомрачительно-вычурное название для раздела — «Водопой у кириллицы». А забил-заполнил он его своими опусами под замшелую старину («Плач, о Боян, воспой Добрыни, Никитина сына!..») и квазистихозами Волчкова. Зато я, в противовес умникам высоколобым, втиснул в номер начало неизвестной у нас повести Жоржа Сименона и под рубрикой «Боевик наших дедушек» загвоздил ещё и рассказ о Нате Пинкертоне…
Я листал-перелистывал первый папуаско-пёстрый номер «Квазара» и успокаивал себя: ничего-ничего, главное — начали! Вся борьба ещё впереди. Будет, будет в Баранове настоящий литературно-художественный журнал! Мы победим соросовых и волчковых, вытесним их заумно-сумасшедший «Колледж абракадабры» со страниц «Квазара»! Пущай свою стенгазету издают-выпускают!..
Каюсь, я не ожидал от себя такой твердолобой нетерпимости. Я всегда не зло, а иронически-добродушно относился к литературному онанизму всяких авангардистов-модернистов. Нравится им — пусть балуются-шуткуют, выкаблучиваются да извращаются. Но когда тот же Андрей со своими модерновыми подельниками начал претендовать почти на весь журнал, я забрыкался, напрочь забыл про плюрализм. Принёс он однажды очередной свой опус — в виде психопоэмы под названием «безмыслие» (именно так — с маленькой буквы!). Я прочитал начало, вернее — попытался прочесть:
безмыслие
промежность в 5 актах 10 полотнах
акт I
чрез край чернозёма
выдавилась лента асфальта
ха да это же зимоосень
вчера сосна выкинула трёхлистник
шир дир мул дур бал дал…
Я глянул укоризненно и высказал, совсем в духе Твардовского, свою, редакторскую, и, как мне кажется, здравомысленную точку зрения.
— Андрей, ведь не молоденький, а всё шутишь!
Волчков надменно воззрился на меня, даже явно уничижительно:
— Я шучу? Да мне горько оттого, что ваша позитивистская эстетика, эстетика называния, уже окончательно вытеснила то невыразимое, что и составляет предмет и сущность поэзии.
— Да? — в свою очередь вскипел я, полез в бутылку-полемику. — А ты не согласен, что авангард — это прибежище бездарей-графоманов, не умеющих просто сказать о сложном? Я, само собой, не говорю о присутствующих.