— Напротив, это реализм — прибежище графоманов. Научился буквы в слова складывать и — строчи.
— Но у реалистов-графоманов нет самого мерзогадостного оправдания: мол, их не понимают, не доросли, читатель туп…
— Так ведь, действительно, авангард не каждому дано понять.
— Ну, знаешь ли! — я забурлил всерьёз, вскочил со стула. — Если поэта знают только два-три студента да десяток психбольных, он, разумеется, книги Твардовского да Рубцова за макулатуру считает… И вообще, извини, но, по моему глубокому убеждению, как существуют половые извращения, так есть-существуют и умственные! Только если педики да мастурбаторы себя напоказ не выставляют, то модернисты-онанисты да андеграундные гомики кичатся своей болезнью. Вот этим-то они особенно и отвратны!.. Прости, я, само собой, не говорю о присутствующих.
Но Андрей лишь опять высокомерно ухмыльнулся, принялся, прищурившись, рассматривать меня, точно подсвинка, перед которым и бисер-то метать не стоит. Впрочем, я и сам понял-почувствовал — глуповато спорю, бездарно злюсь. Я убавил тон и уже на полном серьёзе сказал:
— Знаешь, почему крайний заумный авангард, искусство чистой формы — это псевдоискусство? Потому что оно способно вызвать лишь удивление, раздражение и даже — у отдельных снобов — восхищение, но оно не в силах вызвать наивысшие формы отклика у читателя и зрителя — смех или слёзы. Не так ли?
— Помнишь, Вадим, — увильнул взглядом Андрей, — мы же с тобой когда-то договаривались: о поэзии не спорить — помнишь? Так что я — пас. И я побежал… До встречи!
«Да-а-а, — подумал я, глядя в джинсовую спину Волчкова, — спорить не спорить, а драться за “Квазар” нам придётся…»
Жестоко драться!
5
И драки-борьбы этой я не боялся.
О, я парил, я летал, я кипел, я переполнен был силами, помыслами, задумками, мечтами и вдохновением. Я стихи опять писать начал — вот ведь до чего дошло! И, само собой, проснулось-возродилось страстное желание — издаваться, пробиваться.
Я сразу исключил для себя возможность публиковаться как поэт в «Квазаре». Я считал это невозможным, неэтичным. Я и Соросову с Волчковым намекал толсто: мол, неудобно и даже непорядочно самим себя в своём журнале, да ещё и без меры, тискать.
— А как же вон Залыгин шлёпает и шлёпает каждую свою строку в «Новом мире»? — парировал профессор Соросов.
— Ну, зачем же, Олег Никитич, с престарелого и уже утратившего кой-какие критерии человека пример брать!
— А как же Достоевский в своё время? Некрасов?
— Так они в своих собственных журналах себя публиковали, а у нас всё же издание государственное, общественное. Да и мы с вами, уж простите, не Достоевские и не Некрасовы…
— А я хочу и буду печататься в «Квазаре»! — топнул ножкой профессор Соросов. — Буду! Буду! Буду!
И он действительно печатался — ух как печатался!
К слову, профессор Соросов — примечательная и заметная в Баранове личность. Студенты его любят и за глаза ласково называют Пуделем. Вероятно, за его сивые кудри, пушистую эспаньолку и подвижность не по годам. Литературный темперамент бил из глубин Олега Никитича гейзером: он писал-сочинял психологические романы, исторические повести, сатирические рассказы, детские сказки, эпические поэмы, лирические стихи, абсурдистские пьесы, популярные учебники, научные статьи, критические рецензии, диссертации, мадригалы, басни, афоризмы, рубаи, хокку, танки, эпитафии, загадки, скороговорки, пословицы и тэдэ, и тэпэ, и пр. Причём, как есть несчастные люди, страдающие графоманией, профессор Соросов болел явно выраженной формой печатомании. Он стремился печататься-публиковаться везде и всегда, поэтому в любой районке, в каждой многотиражке, в самой неожиданной стенгазете можно было встретить творение О. Н. Соросова и насладиться им.
Но и это ещё не всё (ох и богата всё же земля русская титанами-богатырями!), нет не всё! Профессор Соросов бурно действовал-мельтешил и в общественно-политической жизни тихого Баранова, будоражил болото провинциального бытия за десятерых. Профессор-филолог депутатствовал в областной думе, возглавлял местное отделение какой-то демпартии, вроде бы — «Наш дом — чернозём», создал и возглавил какую-то «Академию старчества» (это уж я совсем не знаю — что такое), сколотил-таки вместе с Волчковым, альтернативную писательскую организацию и объявил себя её Генеральным президентом. В организацию эту втягивали-принимали только гениев и без всяких формальностей. Не надо никаких книжек, и даже публикаций не надо: есть в тетрадке пара стишков — приходи. Главное, чтобы стишки были без рифм, без знаков препинания, а ещё лучше — написаны сплошной строкой, как в новгородской берестяной грамоте, и совершенно непонятны. Это — первое условие. Второе: кандидат в альтернативные писатели должен был ответить на один вопрос — кто такой Николай Рубцов? Ответ подразумевался только один и чёткий — графоман! Готово — принимаем.