— Лена, я тебя уже миллион раз просил: в ванной громко не кричи — ведь на все десять этажей слышно.
— Пусть слушают! — ещё наддала голосом она, вытаращив от ярости глаза — встопорщенная, с багровым лицом, уродливая в эту минуту. Один глаз у неё совсем потемнел, другой — высветлился. — Пусть-пусть слушают — мне не стыдно! Это тебе, скоту, тебе, алкашу, должно быть стыдно! Где деньги? Где, я спрашиваю, деньги? Гад ползучий! Сволочь однорукая!..
Я уже вернулся на кухню, опять пытался пить чай. Но склизкая пульсирующая плёнка гнева уже перекрыла дыхательное горло, протез сам собой постукивал-стучал по крышке стола. Я вдруг вскочил, отшвырнул кружку, рванул кухонную дверь, бросился на эту тварь, схватил с рычанием за плечо и поволок из ванной. Она неожиданно сильно уперлась, засопротивлялась, замахала кулачонками и угодила мне прямо в правый глаз — благо, что очки я снял.
— Ах ты, с-с-сука!
Я перехватил её за ворот халата, рванул уже не шутя, зверски, мы запнулись о порожек ванной и хрястнулись в прихожей об пол. Из-за стеклянно-матовой двери комнаты раздался громкий крик-плач — Иринка проснулась, но выглянуть, видно, боялась…
Через пять минут, разглядывая в ванной, как ядрёно наливается-багровеет позорный фингал вокруг глаза, я сам себе убеждённо в зеркало сказал:
— Я её убью… Убью!
Глава IV. Как я стал вдовцом
1
В своё время я на удивление легко отвык матюгаться.
Приучился я сорить матерками, как и многие из нас, ещё в школе, в классе седьмом. Но, в отличие от нынешних, шибко развитых тинейджеров, заворачивали мы по-чёрному только в своей, пацаньей, компании. Даже при девчонках, не говоря уже о взрослых, загнуть никто из нас не решался — стыдно. Но со временем, когда матерно-генитальный язык укоренился в сознании намертво, до автоматизма, это стало мешать: нет-нет, да и выскочит солёное словцо не вовремя и не к месту.
Однажды, ещё дома, я учился, наверное, в десятом, я опарафинился при домашних своих. Прибежал домой с улицы, горячий, встрёпанный, присел к столу, намереваясь перехватить. Мать с сестрой уже пообедали, в сковородке томилась на плите моя порция картошки. Я приподнял крышку и машинально, впопыхах, ругнулся-ляпнул:
— Ну, блядь, и оставили!
Боже ж ты мой, как долго потом я краснел и маялся перед матерью за это грязное тогда, а теперь совсем невинное словцо, каковым связывают свой лепет нынешние ребятишки в детском саду. Потом не раз и не два попадал я в такие дурацкие ситуации.
Короче, краснеть мне надоело.
И вот в начале второго курса университета, когда нас загнали на картошку под Бородино, я буквально в три дня излечился от сквернословия. Дело в том, что на этом бескрайнем и славном Бородинском поле мы застряли аж на полтора месяца. С деньгами и, соответственно, с куревом начались болезненные перебои, и мы с Сашей краснодарским заключили пари: кто из нас матюгнётся — гонит другому сигарету. Я быстро выиграл пару сигаретин, но зато тут же проматерил своих три. Призадумался. И Александр смог заполучить потом от меня ещё лишь пару штук «Бородино» и — конец.
С тех пор и по сей день я бездумно, только для связки слов, практически не ругаюсь — отвык.
С куревом покончить-завязать оказалось посложнее. Бросал бессчётное количество раз, но не мог выдержать и двух суток. И лишь в те дни, когда Лена с первой беременностью попала в больницу и чуть там не загнулась под ножом коновала, я сам себя обманул и бросил курить. Помог, конечно, и страх — прихватило сердце, и я, протрезвев, решил отдохнуть и от ядовитого дыма хотя бы дня три. Всего три дня! Господи, да не покурю-то я всего три денёчка — ну, не умру же? А там опять и снова засмолю в своё удовольствие.
Это я так себя настраивал-успокаивал.
Трое суток я выдержал. Некурящий, скорей всего, и не поймёт — какие это муки. Особенно начало перекручивать меня к концу второго дня. Из дома я, разумеется, весь табак выбросил-удалил и невероятным усилием воли принялся удерживать себя в квартире, дабы не побежать к соседям с протянутой рукой или не ринуться на улицу стрелять сигарету у прохожих…