Когда минули три дня и три ночи, и уши мои опухли как сибирские пельмени, я всмотрелся в зеркало в самого себя, несчастного, и убеждённо сказал: ты сейчас можешь закурить — имеешь право. Но!.. Но для чего же ты страдал-мучился целых трое суток? Неужто эти три тяжких дня — коту под хвост?..
И я не закурил. Через семь дней, ровнёхонько через неделю, я перестал хотеть курить. Я просто-напросто не хотел, сам не хотел курить. И когда через пару недель я впервые после перерыва принял сто пятьдесят водочки, душа у меня затрепетала: ну, вот — сейчас и сорвусь! Я сел на улице на лавку, возле кинотеатра «Родина», принялся вслушиваться в себя — бояться. И вдруг понял-осознал: курить меня не тянет. Не-е-ет!..
И вот с тех пор, уже десять лет я принадлежу к той умной части человечества, которая не занимается самой глупейшей штуковиной на свете — травить самого себя по собственной воле и на собственные деньги горьким, вонючим и ядовитым дымом. Я спокойно терплю, когда при мне дымят, держу дома пачку сигарет — для гостей и совершенно уверен: никогда в жизни и ни при каких обстоятельствах я больше не сделаю ни единой затяжки.
Тьфу! Тьфу!
Я к чему всё это? А к тому, что и с папашей Алкоголем возмечтал-вознамерился справиться одной левой — культяпистой — рукой. Когда, конечно, придёт срок. Я так рассуждал-прикидывал: только лишь учую границу, край пропасти, только пойму, что шажок ещё и — алкаш, так и поставлю тут же питейную точку, объявлю для себя мораторий на спиртное. Именно — мораторий: отсрочку-отдых на год, два, пять… Восстановлю, мол, статус-кво, возверну организм в прежнее трезво-сухое состояние, подкреплю его кефиром, соками да минералкой, а там видно будет.
И, надо сказать, до границы этой самой добирался я довольно долго — по-пластунски, тихой сапой. Напиваться порой напивался, но — редко, в виде досадного исключения. Чаще же вечерком, после работы — это когда ещё в газете невольничал — заглядывал обыкновенно в «Студенец» или в вокзальный ресторанчик и у стойки принимал за милую душу 150-200 родимой прозрачной, закусывал котлетой в тесте или бутербродом с колбасой. И потом весь вечер настроение — бодряк, мысли — вдохновенны, сердце — благодушно.
Антипьяный 1985-й год подстегнул-подрастормошил аппетит, — разжёг. Отстоишь, бывало, в очереди часа три-четыре, да ещё зимой — на морозце, ухватишь лимитированные две бутылки на нос да потом пока не усидишь их за два-три дня — не успокоишься. А уж если где в командировке по глухим деревням-сёлам вдруг захватишь миг разгрузки в сельпо машины с портвейном или водкой, то уж брать-хватать сам Бог велел. А когда урвал пару пузырей — сохранишь ли их, удержишься ли?
Потом, когда ввели сначала списки водочные, а затем и талоны — то и вовсе питие перестало зависеть от силы воли и хотения человека. Талоны ведь не выбросишь, от пайковой водки не откажешься: хошь не хошь — бери. Одно время у нас в доме скопилось почти двадцать бутылок водки — ящик! Я как раз в тот период подлечивал желудок и отдыхал.
Доходило и вовсе до курьёзов. Однажды в командировке в одном селе я увидел в магазине полки, сплошь заставленные керамическими бутылками с рижским бальзамом. Продавали его без талонов.
— Ну и, — поинтересовался я у комсорга сельского, — берут мужики, пьют?
— А что делать? — весело всхохотнул лидер молодёжи. — Скидываются, берут на троих, пьют стаканами, а потом бегом в уборную — прочищает-то пошибче слабительного!
Противоборство на алкогольном фронте перерастало в своеобразную гражданскую войну до победного конца. Начали требовать пустые бутылки на обмен полных — пожалуйста! Мы найдём, да и бабуси с алкашами тут же взялись приторговывать у магазинов порожней посудой… Принялось государство продавать водку из молочных фляг в розлив — нет проблем! Мы найдём и термос, и бидончик, и банку или кефирную бутылку… Повысили опять на спиртное цену? Ваш вопрос! А мы денежки отыщем-подзаймём…
Когда я спохватился, я зашёл уже довольно далеко — начал явно перебарщивать. Нельзя сказать, будто уж так здорово испугался-замандражировал, но — забеспокоился. Взялся чего-то изобретать-придумывать, искать уловки. То принимался пить-употреблять только вино и пиво, однако ж не забирало, да и желудочно-кишечный коллектив выражал неудовольствие, бунтовал. Меня ещё и врачиха-терапевт в больнице предупреждала: лучше, если невмочь, употреблять водку — в разумных, конечно, пределах, — чем всякие чернила, сухачи и особливо пиво-дрожжевую гадость.
В другой раз я придумал завсегда разбавлять водяру минералкой или лимонадом по примеру рационально-мудрых и думающих о своём здоровье янки. Но, разбавив-обезградусив две-три порции, на четвёртой я смачно плевал на сухопарого дядю Сэма: пущай он портит-разбавляет своё ячменное виски паршивой содовой, мы же, русские, свою пшенично-опилочную рашен водку и чистенькой заглотнём!..