Взрослые сошли с ума. А что будет с детьми? Я купил в те дни случайно «Неделю», и мы с Леной взахлёб читали-перечитывали стихи какого-то Дениса Маслакова, которому, если верить газете, сравнялось всего лишь 11 лет:
Не избежать стране ужасных бед,
Когда ругают все друг друга матом,
Когда у взрослых больше автоматов,
Чем у детей игрушек и конфет…
…Стрельба. И мегафонный крик: «Стоять!»
И снова крик, уже без мегафона.
Опять стрельба. И мы на этом фоне
С собакой на полу ложимся спать…
Я уверен просто, что в те шизодебильные босховские дни пила вся страна — даже язвенники и трезвенники. Одни для куражу, другие с горя, третьи от страха…
Мы с Леной пили от тоски — от безысходности и тупиковости нашей семейной жизни и такого всплеска слякотного беспредела жизни вовне...
Случались поводы и, так сказать, спорные, полуофициальные, что ли. Я, например, неизменно приносил бутылку в день рождения матушки и в день её смерти. Лена кривилась, но шибко уж не разорялась. А бывало, что я в будний и ничем вроде не примечательный день выставлял «Пшеничную» на стол и заранее надувался-натопорщивался наглостью, отпором.
— И в честь чего это, интересно? — сухо интересовалась Лена.
— Как, ты не слышала? — преувеличенно ужасался я. — Сегодня Юлиан Семёнов помер!
— Ну и что?
— Как что, как что! Ты «Семнадцать мгновений весны» сколько раз смотрела?.. То-то же!
— А к тебе это какое отношение имеет? — голос ещё суше, тоньше, на разрыв.
— Ленусь! — пытаюсь я размягчить её душу. — Так ведь писатель же! Известный! Знаменитый!.. Ты знаешь, а ведь он в Баранов однажды приезжал, и тут хохма случилась…
И я рассказываю в юморных тонах жене жизненный анекдот о том, как Семёнов приехал на дни литературы в Баранов, как его повезли в колхоз-миллионер, как там все поупились в лёжку, а наутро, засветло ещё, барановские беллетристы были разбужены оглушительным стрёкотом и стуком: вскинули треснувшие чугунно-похмельные головы — Семёнов сидит за столом с обвязанной мокрым полотенцем головой и долбает яростно на пишущей машинке. Что? Как? Невероятно!.. А мэтр советского триллера снисходительно им пояснил: мол, ребята, если бы я не выдавал каждый день без выходных и праздников на гора двадцать машинописных страниц текста, я бы жил, как вы, в каком-нибудь зачуханном Баранове и был бы, как вы, никому не известен…
Лена анекдоту ухмыльнулась и закуску на сей раз выставила. Но чаще я старался вообще не афишировать свои встречи-сабантуйчики с Бахусом. В Доме печати проблем с выпивкой и собутыльниками, обыкновенно, не возникало. Или у писателей собиралась компашка тёплая, или в кабинете какого-нибудь седовласого газетного зубра, известного своим многодесятилетним выпивошным стажем, а чаще всего ароматно-едкая жидкость побулькивала-благоухала в зале отдыха. Там стояли два теннисных стола и биллиардный. Постепенно определились-скучковались завсегдатаи — человек пять-десять, самых весёлых. Те, кто помоложе, в том числе и я, играли и в пинг-понг, но обычно сгрудивались все вокруг сине-суконного массивного стола о шести ногах, гоняли шары-ядра скользкими киями, отлучаясь по очереди к теннисному столу с закусью и жидким допингом. Гонцы то и дело бегали в соседний гастроном, а вскоре и в самом Доме печати открылся магазинчик, где принялись торговать и водочкой, так что и вообще началась лафа. Наиграешься в биллиард, разгорячишься пятью-шестью добрыми глотками, по дороге домой заглянешь ещё куда-нибудь в кафеюшник на пару глотков — настроение и обеспечено. Мне эти вечера в нашем зале радостны были и тем, что я, несмотря на неуклюжесть протеза, никому не проигрывал в теннис и редко когда уступал партию на биллиарде.
Журнал, признаться, я подзабросил, отдал на откуп профессору Соросову и Ко . Да и к тому же, вскоре выяснилось, гонорар выплачивать авторам не из чего, так что серьёзных, уважающих себя и свой труд, литераторов привлекать стало сложновато. Спешили печататься-тиснуться в «Квазаре» лишь ярые славоманы вроде самого Соросова и его учеников.
Стихи у меня тоже не шли. Какие уж тут стихи! На работе не писалось, да и не моглось, а дома я старался не быть — тоска смертная. Если трезвый — меня всё злило-раздражало; если пьяный — я всех раздражал и злил. Я и вообще старался жить-действовать по гениальному алкогольному правилу: с утра выпил и — весь день свободен.
Правда, были-случались, конечно, дни и даже недели, а порой и больше, когда я не пил. Совершенно! Уставал от пития. Я страшно любил эти трезвые, эти спокойные и переполненные временем дни. Я в такие периоды даже и за стол садился, над бумагой склонялся, записывал-фиксировал пару-тройку зазвучавших в просветлённой голове строф, набрасывался на книги, которые беспрестанно покупал-накапливал в пьяных походах по магазинам и лоткам. Лена в такие дни ходила чуть ли не на цыпочках, улыбалась, звала меня Вадюшей. Иринка крутилась под ногами, то и дело цеплялась ручонками…