Я не думал, не гадал, как вдруг из меня выскочило:
— Есть! Слегка можно.
Мы тут же нырнули в кафе «Старт» рядом со стадионом и заказали по двести прозрачной.
Дьяков точь-в-точь передразнивал внешностью Тараса Бульбу, только вместо казацкой папахи на необъятной голове его сидел 65-го размера пыжик — знак прежних номенклатурных дней. Я его как литератора уважал: детские стихи он сочинял не слабже Михалкова, юмористом да сатириком был не хуже Жванецкого. Но у Дьякова-человека имелся один существенный бзик: порой, особенно подпив, он напрочь забывал о литературе. Багровел, сжимал двухпудовые кулаки и кидался в жаркий спор с любым и каждым, доказывая, что, мол, не было и нет ничего лучше советской власти, дескать, при коммунистах и яблоки были больше, и коровы рогастее, и водка крепче, и девки слаще, и дубинки у парней толще…
Спорить с ним, да ещё при моей подростковой комплекции и однорукости, было не весьма в охотку. Так что и на этот раз я поскучнел, когда он задудел в свою волынку:
— А ты знаешь, что при коммунистах урожайность зерновых в нашей области повыше была, чем в ихней поганой Канаде, а?.. А знаешь, что Сусликов сделал для Баранова больше, чем твой хвалёный Салтыков-Щедрин и прочие грёбаные губернаторы?..
Хилый общепитовский стул трещал уже под его двадцатипудовым бременем. Я поскорее вскочил, пролепетал что-то про больную, якобы, жену заждавшуюся меня дома.
— А при коммунистах и болели меньше! — проревел мне уже вослед Дьяков.
Добрая порция «Русской» всколыхнула застоявшуюся кровь. Я взял, да и заглянул ещё ненадолго, минут на пяток только, в «Лель» — взял сто пятьдесят, салат помидорный, присел к столику в обеденном зале. Пошла хорошо, но — чувствовался-ощущался всё же недобор. Заказал ещё соточку — на посошок.
И тут ко мне подсела ватажка юнцов, штук пять — прыщавые, патлатые, в кожаных куртках. Достали свои бутылки — две или три — из сумки, принялись разливать-разбулькивать. Предложили вдруг и мне:
— Давай с нами, дядя?
У меня ещё свой глоток оставался, я плечами неуверенно повёл — сладка халява-то! Мне плеснули. Я глотнул. И — в аут. То ли водка у них какая отравная была, то ли на голодный желудок так мне в голову шибануло. Помню смутно: ребята-шустряки ещё мне наливают, суют стакан под нос, за рукава цепляются, но я, из последних сил отбившись, выскакиваю на улицу. Уже стемнело. До дому-то — вот, всего ничего, три минуты. Вдруг сзади топот, толчок зверский в спину, удар лбом об асфальт, тьма…
Очнулся я полностью глубокой ночью. Огляделся — вроде дома. Как уж добрался — Бог весть. Позже выяснилось, объявился на пороге с разбитой физией, без кепи, без часов, без дипломата. А в кейсе, между прочим, — вся остатняя получка, ключи от квартиры, рукописи двух-трёх статей-материалов в «Квазар» и, главное, удостоверение Союза журналистов и паспорт…
Погулял, называется!
Но ещё горше оттого, что Лена, вместо сочувствия-утешения, спустила на меня полкана. Утром я сидел на своей продавленной скрипучей раскладушке в одних трусах, уронив изукрашенное лицо на грудь, трясся крупной дрожью и помирал. В затылок будто дюбель вбили-вколошматили. Лена с Иринкой лежали тихо, вроде как спали.
— Ле-е-ена, — простонал я, — дай мне двести рублей… Только двести!
Она молчала.
— Ну, две сотни только…
— Уйди с глаз, алкаш проклятый!
Концерт начался.
Я знал твёрдо: хотя бы без двухсот рублей, на стограммовник, мне — погибель. Я вцепился бульдогом: дай да дай! Лена же стояла насмерть: поди прочь!
— Тогда я одеколон выпью! — пуганул в отчаянии я.
— Лакай!
В пароксизме злобы и боли я рванул дверцу серванта, выхватил флакон «Мифа», наполовину ещё полный золотистой пахучей жидкостью, ринулся на кухню, набулькал в чайную чашку пару глотков, разбавил водой и заглотнул мутно-белесую с жирными кружочками масла ершистую жидкость. Легче, наверное, керосин выпить! Я захлебнулся, поперхнулся, чуть не разорвал горло кашлем. Начал жадно глотать ледяную воду, влил в себя целый литр, но отрыжка-икота одеколонно-мифическая не прекращалась. Проклятье! Еле-еле успел я к унитазу — вывернулся весь и до конца.
В комнате я, икая, на последнем горючем попёр в атаку вновь:
— Лена, ну ты же видишь, что творится… Дай! Всего двести рублей! Я выпью сто граммов и — домой… Тут же! Ни граммулечки больше! Ни-ни!..
Она выкарабкалась молча из постели. Сердце у меня встрепенулось. Сумочка с кошельком — в прихожей, на вешалке. Но что это? Хлопнула дверь ванной. Я кинулся в прихожую: чёрт её обманет — сумочку с деньгами с собой уволокла! Я снова плюхнулся на раскладушку, сжал лоб пальцами, замычал телком от досады и невыносимой боли.