— Беги, беги, — ласково сказал я, — только не возвращайся. Вылакай обе бутылки и — подавись.
— Э-эх, и не компанейский ты чувак, — в тон мне ответил Волос. — Такого фраера дешёвого и замочить не жалко!
— Иди-гуляй, — развернул я его и шуганул в костлявую спину. — Мочильщик! Меня уже все убивали-мочили, только тебе теперь осталось. Канай, канай отсюда!
И я с грохотом захлопнул за своим будущим убийцей дверь.
Мразь!
2
Хотелось есть.
Быстренько соорудив глазунью на два зрачка и заварив чаю, я позавтракал наспех и побежал к тёще. Под забором генеральского особняка стояли милицейский уазик и чёрная «Волжанка». У калитки маячил сержант с автоматом. Ого! Неподалёку толпилось-кучковалось человек десять — дети, старухи. Я не решился задерживаться, глянул на ходу: в двух левых окнах вышибло рамы, в остальных — стёкла. Однако ж стены и башни все оказались на месте, целёхоньки. А я-то ожидал-надеялся, что останутся от замка одни руины.
Ефросиния Иннокентьевна была занята. У неё сидела какая-то здоровенная особь мужеска пола — то ли ученик, то ли друг-товарищ новый. Да мне и дела не было — кто. Я вызвал тёщу в сенцы и без обиняков спросил:
— Вы в курсе — что это ночью напротив вас случилось? Мне сказали, будто взрыв какой-то…
— Ты за этим прилетел? — вдруг с чего-то встревожилась Ефросиния Иннокентьевна.
— Так ведь я сам хотел генерала подорвать, да вот опередил кто-то, — вполне искренне всхохотнул я.
— Да уж, особняк этот многих, вероятно, раздражает, — усмехнулась в ответ тёща. — Действительно, там ночью взрыв был. Тут чуть не целый полк ранним утром понагнали — только танков не хватало. Старухи вон судачат, будто «бонба» слабой оказалась — лишь стёкла-рамы повышибала да одну перегородку внутри разворотила. Попугал кто-то генерала или предупредил…
— Это точно… А Иринка-то где?
— Да там и крутится где-то — событие всё же.
Иринка, действительно, стояла, заложив палец в рот, в толпе ребятишек. Я не стал её отвлекать-окликивать, зашагал домой.
Я вышагивал и сам себя слегка и в общем-то добродушно поругивал: дурак ты дурак! Остолоп! И чего, кому доказал? А если б схватили на месте? Лет пятнадцать точно бы вкатали… Хорошо ещё от патруля вчера в подворотню унырнул… Тебе, идиоту, надо-пора уже себя, свою жизнь защищать, а ты на других нападаешь. Пускай эти джейрановы живут как хотят, пускай богатеют и толстеют… Согласись, если бы на тебя сейчас свалилось миллионов триста, ты бы разве не отгрохал себе домище с нормальной отдельной ванной, с нормальной спальней, где можно поставить нормальную широкую кровать, с большой комнатой под биллиард и теннисный стол, с кабинетом, где можно разместить нормальную — в 10-15 тысяч томов — библиотеку, компьютер на отдельном столике…
Впрочем, стоп, компьютер нам и задарма не надо — поганая для творчества штуковина, убивающая вдохновение и нивелирующая стиль. Это для какого-нибудь Вознесенского компьютер незаменим и для того же Андрея Волчкова, который конструирует-вымучивает свои стихопоэзы…
Тьфу ты, о чём это я? Надо об особняке помечтать…
Я заглянул в самую глубь себя, на самое донышко своей морщинистой души и вынужден был признаться: да, я бы такой особняк себе отгрохал. Если б у меня, конечно, завелось лимонов триста или — так и быть! — хотя бы двести пятьдесят. Эх, и почему у меня нету препаршивых двухсот пятидесяти лимонов!
Тьфу ты, зараза! Да ведь я опять не о том думаю!
Всё, пора уже всерьёз решать-придумывать, как же мне из ямы-то могильной выкарабкиваться. Два месяца — не срок. Они пролетят мигом. Я ведь, признаться, ещё никакого определённого плана не имел. Действовал я пока на авось: мол, всё само собой, когда время подступит, распутается-развяжется, и я из тенёт, в каковые уже залез-запутался обеими ногами и полутора руками, сумею в последний момент выскочить.
И вот тут, вышагивая по солнечной и пустынной в полдень улице Энгельса, я отчётливо, до озноба в спине вдруг осознал: парень, а ведь шутки кончились — если ты ничего не придумаешь, жить-существовать тебе осталось пару месяцев. И даже — пусть, пускай на минуту согласимся-поверим, что тебя не укокошат, а, действительно, отберут у тебя лишь квартиру — ты, мил-друг, всё равно погиб. Погляди-ка, погляди-ка попристальнее — не брат ли твой по судьбе шкандыбает тебе навстречу?
По тротуару плёлся-приближался бомж — в рваном стёганом пальто, ободранной кроличьей шапке, в дырявых кроссовках без шнурков на босу ногу, с болоньевой засаленной сумкой в руке. Поравнявшись со мной, он приостановился, больным взглядом глянул искательно, утёр обильный пот с бородатого лица грязным рукавом.