Чувствовалось, вчерашний Митин хмель-растворитель уже вспенился-забродил — пора было срочно переходить к делу. Но Дмитрий вдруг нырнул в лирическую струю.
— Вот скажи, Вадя, у тебя мечта есть?
— Есть-есть! Я мечтаю, чтоб на лестничных площадках нашего дома сделали бы какое-нибудь такое специальное покрытие токопроводящее и под напряжением. Ты же сам знаешь: всё мочой залили — сплошные вонючие лужи. Пройти невозможно! А тут, представляешь, выпрастывает свинтус, надувшийся пива, свои причиндалы, струю пускает, а его кэ-э-эк шандарахнет током!..
Митя, внапряг слушавший, даже обиделся.
— Эх ты!.. Я серьёзно, а он…
— Ладно, Мить, не обижайся. Давай о деле поговорим. Дело — серьёзнейшее. Подожди…
Я сходил в комнату, притащил бюстик Сергея Есенина, поставил перед Митей на стол, отодвинув бутылку.
— Вот, друг Митя, из этого великого русского поэта надо — да простит нас Господь! — соорудить мне новый протез…
Митя врубался долго: да зачем тебе, да жалко такой прекрасный бюст, да ты и руку не поднимешь… Пришлось в общих чертах прояснить ему ситуацию.
— Так что мне, Митя, в момент окончательного выяснения отношений с Михеичем и его компашкой надо иметь бронзовый кулак в полтора кэгэ.
Митя взволновался так, что вынужден был сделать пару добрых глотков. Как же так! Почему молчал раньше?! Надо в милицию! Надо друзей-знакомых собрать на подмогу!..
Я притушил Митин пыл:
— Видишь ли, формально шакалы эти правы. Я, действительно, должен им уйму денег. Меня могут спасти только два миллиона. А где их взять? Так что, дружище, мне остаётся надеяться только на себя и уповать на Господа Бога. А ты должен вооружить меня убойным кулаком.
— Брось ты! — вскипел Митя. — Я, что — не друг тебе? Кулак-то я сделаю — это не проблема, но и с тобой буду. Свобода или смерть! Но пассаран!
Митя любил барабанные фразы, но я и знал — говорит он искренне. А что, и вправду, в решающий момент вдвоём нам будет легче… Да и если я напрочь откажусь от Митиной подмоги — он обидится насмерть, без дураков.
На том и порешили.
Митя забрал Есенина и мой пластиковый протез в качестве модели, пообещав управиться за два-три дня. Я, оставшись с пустым рукавом, решил эти два-три дня подомовничать. Страсть как не люблю, когда моё физическое убожество чересчур бросается в глаза.
Просто ненавижу!
5
Митя был бы не Митя, если б уложился в обещанные сроки.
Но к концу мая я всё же примерял кулак-кувалду. Митя сделал всё капитально: две мощные пластины из нержавейки с кожаной подкладкой обхватывали-обжимали руку до локтя, намертво удерживали убийственную кисть.
Каждый вечер я пристёгивал этот новый бронзовый протез, приучал к нему культю, мозг, всего себя. Вскоре я уже быстро и ловко научился действовать им, выколачивая из диванной спинки страшными ударами взвизги-стоны пружин. Я ещё толком не представлял, как я буду действовать в критическую минуту, но, вооружившись литым кулаком, я заранее почувствовал себя твёрже, увереннее в себе и более гордым.
Во вторник, 30-го мая, опять с утра вызревал жаркий томительный день. Вторая половина мая вообще словно передразнивала макушку лета: солнце поливало землю зноем изо дня в день и с утра до вечера. В такую жарынь ищут спасения на реке или в прохладе больших помещений.
Я выбрал второе и с утра отправился в библиотеку. Тем более — я вдруг вспомнил, — в этот день ровнёхонько двадцать пять лет тому в районной газете появилось первое моё стихотворение «Берёзка». Такие юбилеи другие отмечают двух- да трёхтомниками избранного, получают ордена и приветственные адресы, а я так и до сих пор всё начинающий да подающий надежды…
Я решил в этот день думать только о литературе, дышать ею, читать, а вечером, дай Бог — напрячься, да и сочинить хотя бы пару строф. В Пушкинке, выписав одноразовый пропуск, я устроился в читальном зале на 4-м этаже, набрал подшивок — «Лит. Россию», «Литературку», «Книжное обозрение», — закопался в пропущенное по пьянке давно ушедшее время. В зале громадном действительно царила прохлада, народу мало — тишь да благодать. Так что, отлучаясь лишь в буфет да туалет, можно комфортно провести здесь весь день до вечера.
Но газеты, увы, расстраивали. Во-первых, «Литературка» и «Лит. Россия» были заполнены не столько литературой, изящной словесностью, сколько тиной политики, грязью внутри- и окололитературной возни. Даже возвращение на родину Александра Исаевича Солженицына вместо всеобщей радости вызвало в газетах всплеск лая целой стаи мосек. А во-вторых, омрачали настроение и нескончаемые чёрные некрологи.