Впрочем, я был пьян. Пьян в стельку и без вина. Я всё, захлёбываясь, пытался что-то рассказать-объяснить Петру: как мне плохо было, как я устал от неудач, как затухает моё вдохновение, как я всё ждал-надеялся — вот-вот, и прилетит от него, Петра, письмо…
А Пётр, уже слегка подпьяневший, благодушно хлопал меня по сгибу локтя, по коленке:
— Ладно, кто старое помянет… Ты знаешь, как мне тяжело было в те дни — меня ж микроинфаркт трахнул. А потом закрутился-завертелся… Новое издательство создать — это ж не шутки. Я и про Лену-то только сегодня узнал… Я тебе уж два раза сегодня звонил — тебя не было. Да-а… Ну, ладно, теперь, думаю, воспрянем — а? Готовь, готовь рукопись: та, в «Москве», пропала, конечно, так что надо восстановить, расширить. Тираж дадим тысяч двадцать, сейчас таких для поэзии и нету — учти… Э-эх, а сам-то ты! Почему сидел здесь? Почему знать о себе ничего не давал — а? Кто ж за тебя — тебя пробивать будет? Давно бы сел на поезд, прикатил в Москву, нашёл меня, разобрались бы…
Да-а, знал бы Пётр, что я ещё в прошлом году действительно в столицу летал-наведывался, и даже не раз, но встреча наша так и не состоялась.
Не пришёл, видать, тогда ещё срок.
Глава II. Как я дошёл до жизни такой
1
Весь январь 1994-го я был без сознания.
Смутно помню похороны… Гроб почему-то такой громадный, а Лена в нём — как ребёнок… Поминки… Отрывочно припоминаются и допросы следователя-инквизитора…
Причём — врать и гневить Бога не буду, — не горе я заливал. Хотя, конечно, я же не совсем уж робот бесчувственный: смерть внезапная и такая страшная человека, с которым прожил под одним потолком более десяти лет, с которым хошь не хошь, а сроднился, эта смерть не могла не оглоушить. Однако ж когда в канун Рождества, вечером 6-го января, мне звякнул Митя и начал бэкать-мэкать: мол, завтра у него 50-летие, юбилей, но он понимает моё состояние, так что…
— Какое состояние?! Что ты, друг Митя, да чтобы я не поздравил тебя, не выпил за твоё здоровье! Гад ты, Митя! Гад и подлец! Жди меня завтра в числе первых гостей!
И вправду, я припёрся в мастерскую Мити под крышей одного из небоскрёбов на Советской самым первым и уже изрядно вздрогнувшим. И потом я от души весь вечер веселился — пил бокалами шампанское, «Рябину», отплясывал и азартно ухаживал за женщинами, не обращая внимания на косые взгляды и осуждающие шепотки барановского бомонда.
А мне плевать! Уж лучше косые взгляды да шепотки, чем удушающее одиночество в пустой квартире. О-о, как страшно после череды многих дней, заполненных говором, сопением, плачем, пением, вздохами, стонами, шлепками тапочек, шуршанием одежды, постукиванием спиц, детским смехом, кошачьим мурлыканьем, — как жутко вдруг очутиться в вакууме тишины и одиночества…
И я взял за правило: опохмелившись с утра, уходить на весь день куда-нибудь, куда глаза глядят. По будням — в Дом печати, играл там комедь, будто что-то делаю-маракую по «Квазару», продолжая опохмелку вплоть до вечера. В выходные же прямо с утра начинал поход по пивнушкам да всяким кафешкам-гадюшникам. А то вдруг, напротив, запасал бутылки и закуски, запирался в квартире, отключал телефон и сидел так по три-четыре дня, то погружаясь в пустоту пьяного беспамятства, то выныривая в болезненную и угнетающую пустоту действительности.
Иринку я сразу же сдал тёще без борьбы, кота же хотел оставить при себе, но вскоре понял-убедился — сил и возможности содержать его у меня нет. Фунтик также перекочевал на улицу Энгельса. Я уже тогда, в те первые дни подозревал-догадывался — какие длинные бесконечные беспамятные дни предстоит мне пережить-просуществовать, и пока разум мне ещё подчинялся, я заложил в мозгу программу, вбил себе в сознание постулат-заповедь, что бы ни случилось: голод, жажда, похмелье, болезнь, нищета, землетрясение, апокалипсис — ты, парень, должен и обязан во что бы то ни стало платить аккуратно за коммуналку, за телефон и радио. Кровь из горла, а — заплати! Иначе перескочишь грань последнюю, за которой ты уже — не человек…
Мне бы как честному и порядочному совку надо было подать заявление об уходе с работы, но по зрелому рассуждению я размыслил-решил: такие мизерные гроши бюджет страны и области не разорят, а мне всё ж таки на первых порах подспорье. Это одно. А второе: никакой уже новоявленный Твардовский или Коротич журнальчик наш агонизирующий не реанимирует. Тираж его скатился до двухсот пятидесяти экземпляров, и читали-просматривали его только авторы, публиковавшиеся в нём — Соросов, Волчков да другие скучные профессора с доцентами.