Я подумал: а почему бы и нет? Антошкин мне теперь вряд ли поможет, ну, а — вдруг?.. И как раз жалование на работе выдали — как нарочно.
Через день я сунул в дорожную сумку папочку с отвергнутыми моими вырезками и рукописями, документы, пару сменного белья, бутылку «Рябиновой» и рванул на вокзал.
Утром в Москве, допив остатки барановской сладкой настойки и размягчев душой, я, не торопясь, отправился пешком по Садовому кольцу, добрёл до Крымского моста, постоял, поностальгировал: через него когда-то частенько я хаживал с журфака на Октябрьскую площадь к 26-му трамваю…
И тут меня ожидал ещё один ностальгический укол в сердце. В газетном киоске я вдруг увидел новую газету — «Домашнее чтение». Я схватил, развернул, полистал, просмотрел — так и есть: моя воплотившаяся в жизнь заветная мечта о газете «Почитаем?» — только о литературе и только реализм. Сразу вспомнились те последние вээлкашные дни, коридоры издательства «Москва», Антошкин… Неужели это он издаёт? Я глянул выходные данные: нет — издательство «Подмосковье» и главным редактором значится какая-то неизвестная мне дама. Вот щучья дочь — украла мою идею!
В писательском особняке на Комсомольском проспекте действо уже началось, когда я пробрался на свободное место в самую камчатку.
Толпа юных и уже не очень молодых литераторов благоговейно внимала президиуму, где восседали мэтры: величественный Юрий Бондарев, скромный не по таланту Валентин Распутин, непроницаемый за бронёй очков Иван Павлинов, неистовый критик Владимир Бондаренко и оживлённый, энергичный, бодрый, как всегда, Пётр Антошкин.
Я, само собой, напрягся, внутренне засуетился, сердчонко моё заколотилось, но я тут же преодолел-связал себя и строптиво-гордо решил: если он сам меня заметит, первым подойдёт — тогда… Но, как только отгремели торжественные речи и напутствия, Антошкин исчез.
Делать нечего, я поспешил в родимую литинститскую общагу. Участников совещания расселяли там, и я надеялся найти себе приют — неужто никого из наших в общаге не осталось? По крайней мере, Олег Игнатьев собирался после ВЛК застрять-зацепиться, по примеру Николая Шипилова, в ночлежке на Добролюбова, вцепиться зубами в Москву, пробиться в текущую и бурлящую литературу.
Прихватив по дороге пару пузырей болгарского бренди «Солнечный берег», я добрался знакомым маршрутом до общежития, с гулким бьющимся сердцем вошёл, показал на ходу вахтёру, молодому парню, старый свой пропуск с фотографией, вскарабкался на скрипучем и лязгающем лифте к себе на 7-й этаж, постучал в свою 714-ю комнату. Открыл патлатый парень лет тридцати с пламенно горящим взором, в какой-то голубой хламиде, похожей на женскую ночную рубашку, проблеял изыскано:
— С кем имею честь, сударь?
— Войти-то можно, молодой человек?
— Да сколь угодно, сеньор, прошу вас!
Я вошёл и мне стало горестно и скучно: моя милая, моя уютная и обихоженная комната являла собою плачевное зрелище — скомканная серая постель, на столе винегрет из книг, грязных тарелок и стаканов, на полу грязи и окурков по щиколотку…
— Поэт? — усмехнулся я.
— Поэт! — гордо тряхнул новый хозяин моей комнаты сальными кудряшками вокруг лба и длинной китайской косицей. — Старший конкистадор Ордена Картузных Маринистов Пантелеймон Окаёмов-заде.
— А-а, понятно. А я жил раньше в этой комнате. Неустроев моя фамилия — младший капрал легиона российских реалистов.
— Ну, как же, как же — читал-с, знаю-с.
— Меня? Читал? Где?!
— А вон, сударь, в шкафу, фамилию вашу читал-с.
Тьфу ты! Я действительно перед расставанием с общагой, со своей комнатой начертал на стенке внутри шкафа: «Здесь жил-проживал Вадим Неустроев: 1989-1991 гг.»
Старший конкистадор вдруг закатил глаза, сморщил рот в куриную гузку, прижал обе ладони к животу под сердцем и завыл-запричитал в голос. Я не сразу сообразил — стихи читать начал.
— Эй, эй, Бога ради, не надо! — всполошился я, дёргая его за широкий рукав распашонки. — Я по делу. Не знаешь ли, дружище, где тут Олег Игнатьев проживает — золотые очки, лысина на полголовы, борода?
— Знаю, — перескакивая на будничный тон, обиженно буркнул картузный маринист, — на шестом он живёт, в восемнадцатой…
Олег был дома, стучал на машинке. Он стучать начал ещё с первого дня учёбы. Поступил на Высшие литкурсы он как поэт, имея в активе три тощих сборничка стихов. Писал стихи он крепкие, добротные, порой даже и блистал в отдельных строчках искрою Божией, но вдруг и окончательно решил: всё, хватит баловаться стишками — не тот возраст. И взялся Олег сочинять детективы: перестал ходить на занятия, не вылезал из-за стола сутками. И тогда же сразу решил: домой, на Ставрополье, возвращаться на щите западло и пока не добьётся успеха — только Москва.