Признаться, я не верил, и никто из наших не верил, в звезду Олега: слишком много званных на пир бестселлертристов, желающих потеснить на книжных лотках Николая Леонова да Виктора Пронина, Сергея Высоцкого да Леонида Словина, но, увы, пока мало на этом пиру победителей — избранных…
И вот, только мы с Олегом как следует поздоровались, он меня и удивил: достал и принялся подписывать сборник своих детективных повестей «Семь шестёрок», в мягкой обложке, но солидный, который вышел тиражом аж в 50 тысяч.
— Ну, Олег, ну, молодчага! — никак не мог я успокоиться. — Ведь доказал же, доказал, чёрт побери! Всем нам нос утёр!
А Олег, обычно скрытный донельзя, не смог сдержать себя, распиравшую его авторскую гордость и признался: оказывается, в новом издательстве «Вече» уже готовится к выходу томище его детективов на тридцать листов и в целлофанированном переплёте. Дело там пахло миллионами…
Ну, вот, хоть один из нашего курса выбился-пробился в человеки. А то я уж думал — зряшный был набор. Самый талантливый из нас, русский прозаик Леонид Шорохов, пытался зацепиться-удержаться в Москве, в России, но был вынужден убраться обратно под Ташкент, в чужую страну. Тот же Костя Рябенький в Твери бедствует… Сергей Поляков, прозаик, канул-утонул в своей глуши где-то под Челябинском…
Мы прихлёбывали с Олегом терпкий «Солнечный берег», перебирали-вспоминали имена и судьбы сотоварищей по ВЛК.
— Кстати, — вдруг вспомнил-удивился я, — ты ж, Олег, не пил во время учёбы ни грамма?!
— Не пил. Я же зарок давал: пока чего-нибудь не добьюсь существенного, голову держать в трезвой ясности. А теперь, согласись, мне можно и опять расслабиться чуток.
— Ну, ещё бы! Надеюсь, ты сегодня отложишь работу, дашь себе передых?
— Конечно, какой разговор!
— Тогда пойдём, я познакомлю тебя с хорошим парнем и писателем, он из нашего Баранова — Александр Клушин. Между прочим, тоже крутую прозу пишет.
— Постой-постой, — встрепенулся Олег. — У него в «Эксмо» книга недавно вышла — «Облава»? Как же, я читал — вон она на полке стоит. Да, крепко парень пишет, жёстко.
— Ну вот, тем более вы сойдётесь.
Мы прихватили вторую бутылку бренди, спустились на третий этаж, разыскали Сашу. Участников совещания напихали по четыре таланта в комнату. В Сашиной вместе с гостями гомошилось-гомонило этих самых талантов с дюжину. Дым стоял коромыслом, пустые бутылки катались-звякали под столом, полные пересыхали на глазах. Мы с Олегом присоединились, мигом вклинились в компанию молодых и не очень гениев. Те уже, само собой, кричали, выли и выплакивали свои стихи, пытались зачитывать вслух самые убойные места из своих повестей, романов и эпопей.
И вот тут, как это у меня и бывает под сильным градусом, я совершил кульбит, о котором ещё за полчаса до того и не помышлял. Дело в том, что ребятам, действительно, оказалось есть чем похвалиться. Каждый выуживал из сумок, демонстрировал по две, по три, а то и по пять своих уже изданных книжек. Я вдруг, вынырнув на минуту из водоворота хмеля, отчётливо представил-вообразил себе, как я буду завтра навязываться со своими несчастными рукописями, жалкими пожелтевшими вырезками из областных газет, убогими подборками в коллективках…
Поезд на Баранов отходил в 22:40. Я еле успел. И потом до самой глухой ночи томился на верхней полке, потягивал из горлышка десертное вино «Улыбка», размазывая пьяные слёзы по лицу, и горестно мечтал: вот взять бы да, как Олег или Клушин, насочинять остросюжетных повестей-романов — вмиг прославиться, денег кучу огрести… Но я тут же сам себя придавливал трезвым реализмом: где тебе — ни характера, ни силы воли, ни таланта! Чтобы дельный роман написать, надо год, а то и два из-за стола не вылазить, до кровавых мозолей на заднице, — где тебе, парень!
Я повздыхал, пошмыгал в темноте носом, дососал фальшивую «Улыбку» и провалился в угарный клочковатый сон до самого Баранова.
До родимой дыры.
2
Вообще-то, из журнала я ушёл, конечно, сам.
Просто мне начальство принялось усиленно намекать: мол, я веду себя как-то не так. Раза два проректор Долгоруков по телефону выражал недоумение, — почему это меня никогда нельзя застать на месте? Потом вызвал меня на ковёр и, морщась от моего густого перегара, начал пенять мне на серость «Квазара», его нечитабельность, узкий круг авторов и вообще слабость моей редакторской политики. Про дисциплину же Долгоруков лишь мягко намекнул: дескать, не мешают ли мне излишняя свобода и независимость?..