Да пошли вы все с вашим зачуханным задрипанным журналишкой и с вашей зарплатой в двадцать долларов! Буду я ещё тут прогибаться да вертеться!
Я взял, да и настрочил заявление в единый миг.
Вскоре мне пришлось уже совсем туго. Когда я по мелочёвке перезанимал буквально у всех хоть мало-мальски знакомых, когда эти близкие и дальние знакомые начали шарахаться от меня на улице, — я крепко призадумался. Чёрт с ним, с питанием — можно на хлебе, картошке да чае продержаться. Но опохмеляться-то надо! Да и за квартиру и телефон платить…
Торгашей я не люблю. Я их терпеть не могу. Этих спекулянтов-перекупщиков, заполонивших улицы города, мешающих проходу, дерущих с покупателей три шкуры и обманывающих их на каждом шагу. Да и вообще: торгаш базарно-уличный — профессия позорная, грязная, подлая и презренная!..
Это я так себя накачивал перед тем, как самому плюхнуться в болотную грязь торгашества. По всегдашней нашей русской безалаберности я не оставил на позорное утро своего торгашеского дебюта даже хотя бы полстакашка чего-нибудь стимулирующего, так что, сжав зубы и набычившись, я пошёл на штурм рынка с похмелюжного отчаяния.
Впрочем, первое испытание намечалось всё же не из самых поганых и сложных. Стоять в рядах торгашеского сброда-люда и призывно-проститутски заглядывать в глаза прохожим я пока не собирался. На первый случай я выбрал себе роль как раз прохожего продавца, и, напротив, покупатель должен был призывно-вопросительно заглядывать мне в лицо. Такие перевёрнутые отношения на рынке существовали только вокруг одного товара — золота.
Ко дню своего рождения я решил продать обручальное кольцо жены. К слову, я тогда ещё, в начале распродажной эпопеи, твёрдо намеревался распродать-загнать только лишние в доме вещи, ненужные мне, без которых жизнь моя квартирно-повседневная не изменится ни на йоту или потускнеет лишь чуть. И, признаться, я злился на себя и ругал последними словами, несмотря на отвычку материться, за то, что расхлюпался-разнюнился сразу после похорон и отдал тёще все дорогие побрякушки Лены — кольца, браслеты, кулоны, серьги, часы… Ефросиния Иннокентьевна поначалу наотрез отказалась было, но я заставил взять — не для неё же, для Иринки, когда подрастёт. Тёща бывшая всё ж таки взяла шкатулку, но обручальное кольцо дочерино вернула, опасаясь, видно, какой-то дурной приметы, и наотрез запретила притаскивать, как я намеревался, одежду и обувь Лены: я, заявила, слава Богу, ещё дееспособна и Иринку сама обую-одену, будет ходить не хуже других, а посему благодеяний никаких, мол, не надо, тем более — от чужих людей…
Я видел-чувствовал: Ефросиния Иннокентьевна верит, вполне верит следователю-собаке, будто это я подговорил того залеченного психа Панасова упокоить мою жену таким страшным топорным способом. Я пробовал ещё на поминках оправдываться — выходило всё глупо, бестолково, и вправду, почему-то неубедительно…
Сразу за входом на галдящий рынок-вавилон маячило штук пять сборщиков-вымогателей золота с зазывными картонками на животах. Я не успел и сообразить, как в меня вцепился жирный черномазый мужик цыганистого вида в кожаной чёрной куртке и свитере, обливающийся потом.
— Эй, дарагой, давай золота! Нэ абижу!
Я, как суслик зачарованный, беспрекословно протянул потному удаву колечко Лены. Шустрый пузан мельком глянул на него, зажал-упрятал в необъятный кулак, ощерил-обнажил в улыбке золотые мосты:
— Двадцат тыщ хочэшь?
Я замялся. Я не знал, сколько сейчас золото стоит, но цифра, конечно, смехотворная. Я замотал больной головой, пытаясь сообразить: так, кольцо это мы купили за 350 рэ… Цены выросли — если судить по водке и хлебу — примерно раз в четыреста… Значит, кольцо такое сегодня как минимум больше ста тысяч стоит, а то и под полтораста…
— Сто.
— Э-э, дарагой, разарыт хочэшь? Бэри трыдцат и разайдёмса!
— Сто, — упрямо повторил я, хотя чувствовал себя паршиво и неловко — на нас оглядывались, к нам прислушивались.
Цыган подбавил десять, потом ещё десять и — тоже упёрся. Отсчитал полсотни и принялся трясти деньгами перед моим носом. Я понял-сообразил: больше он не даст. И ещё я, заглянув в его бесстыжие масленые гляделки, усёк одну простую истину: с колечком я так или иначе распрощался навсегда — конокрад этот лоснящийся его из кулака грязного уже не выпустит. Если оно, колечко моё родимое, ещё находится в его волосатом вонючем кулаке. Да и опохмелиться уже страсть как хотелось.
— Ладно, — махнул я рукой, забирая деньги, — чёрт с тобой! Передавай привет Колюхе Сличенко!..