Уже у порога прибазарного кафе «Славянка» я пересчитал мятые бумажки — оказалось сорок пять тысяч. Ну, обормот черномазый! Ну, гад ползучий!
Потом, приняв лекарственную дозу, я заглянул в магазин «Изумруд», увидел ценники и ещё долго и сладострастно, забыв завет, ругался-матюгался: цыганская мерзкая рожа наказала меня тысяч на сто.
Спустя время, на второй штурм рынка, уже со своим кольцом, я ринулся во всеоружии личного горького опыта. Я не стал дожидаться полной засухи, приготовил-оставил допинг, принял граммов двести пятьдесят и, усмешливый, уверенный в себе, отправился встреч базарным хапугам. На этот раз я миновал передовой отряд наглых и жирных скупщиков, выбрал тихую миловидную женщину интеллигентного вида — в очках, глухом тёмном платье. Но, к моему изумлению, она тихо и скромно предложила мне для начала ту же смехотворную скромную мзду — двадцать тысчонок.
— Да вы что, — вскричал невольно я, — все здесь из одной шайки-лейки, что ли?
Женщина потупилась, порозовела, тихо принялась оправдываться:
— Я не из какой не шайки, но цены у нас одни — так положено. Я за такое кольцо больше шестидесяти тысяч просто не могу заплатить — не имею права…
Она виновато-извиняюще улыбнулась, и я понял, что уж эта-то женщина — скорей всего, бывшая учителка или воспиталка детского сада — на золоте не богатеет, за кусок хлеба на кого-то горбатится и позорится-унижается. Но и мне филантропничать было уже не с руки. Эх, если бы госскупка в «Изумруде» работала, да рыночная мафия золотоскупская давно её там задавила-прикрыла — газеты об этом писали.
И тут мне в голову впорхнула здравая мысль и совсем не случайно: я как раз уже проскочил весь базар и стоял напротив двери облезлого жёлтого здания, на котором одна вывеска гласила — «Веткиоск»; другая — «Ювелирная мастерская». Внутри посетители приобретали в одном окошке средство от блох, в другом ремонтировали броши да серьги. Тут же, без разговоров, у меня взяли кольцо и заплатили вполне по-человечески — сто тысяч.
Когда и эти финансы уже запели романсы, я счастливо, случайно и удачно провернул одну странную обменную операцию. В пивнушке я сошёлся-разговорился с мужиком — даже имени его не помню, — который начал жалиться: мол, не купили они вовремя цветной телевизор, а теперь и мечтать о том смешно, а баба совсем загрызла попрёками да укорами…
Баба его, тощая и злая, чуть не погнала нас уполовником, когда мы припёрлись с диким несуразным предложением. Однако ж я вид имел ещё степенный, интеллигентно-человеческий, да к тому ж предъявил паспорт с пропиской, напел, будто работаю в пединституте преподавателем. И вот такие случились обстоятельства: зарплату задерживают, жена погибла недавно («Вы слышали — топором?» — «А как же! Ой, так это вашу?» — «Да!»), и вот срочно понадобились деньги.
Я оправдывался, как будто пытался их надуть, хотя в итоге за свой шикарный с необъятным экраном радужный «Горизонт» я получил допотопный серенький «Рекорд» и сверху всего лишь двести штук.
Хватило недели на две…
И тут, уже по удушающей жаре, я решился, загнанный в тупик нуждой, принять настоящее торгашеское крещение. Но опять же сохранить хотя бы какую-никакую мину при плохой игре и для начала попробовать торговать благородным товаром — книгами. Я просмотрел свои стеллажи и полки, отобрал более двух десятков самых ходовых, на мой взгляд, книг — сборник Высоцкого «Не вышел из боя», двухтомник Пастернака и однотомник Цветаевой из серии «Библиотека поэта», трёхтомник Бунина, «Тихий Дон» Шолохова, ту же «Девичью игрушку» Баркова, «Это я — Эдичка» Лимонова, «Декамерон» Боккаччо, «Жюстину» маркиза де Сада…
Набив неподъёмно сумку, я притащился на Коммунистическую, выбрал местечко неподалёку от группы лотошников-профи и выложил свои книжные богатства на высокий бордюр-скамью вокруг ромбовидной клумбы. И тут же на меня навалилась такая тоска, такая невыносимая стыдоба, что я присел даже чуть в сторонке, словно бы и книги продажные вовсе не мои, а так — попросили меня присмотреть за ними. Я вновь, как назло, был трезв, с большущей похмелюги — застенчив, робок, угрюм. Донимала и угарная жара.
И тут прохожий — господинчик с козлиной бородкой и в профессорских очочках — подскочил, вцепился с ходу в Пастернака, проблеял:
— Сколько?
Ответ мой его поставил в тупик.
— Сколько дадите.
— Пять тысяч вас, милейший, устроит?
— Устроит, — бормотнул я, хотя сумма меня абсолютно не устраивала.
Только-только дебютный мой покупатель ускакал, и я саркастически поздравил себя с почином, как тут же ко мне поддефилировал один из лотошников: здоровенный охламон с перебитым носом, с татуировками на голых плечах и по кличке, как я слышал, — Букинист. Его видал я ещё в брежние времена, когда писал репортаж-статью о чёрном книжном рынке — он уже тогда спекулировал там.