— Сволочь! Гад! Блядь ты распоследняя и свинья! Грязный мерзкий скот!..
Я кричал, плевал сам на себя смачными харчками и ещё больше бесился оттого, что при невольном воспоминании о прошедшей ночи, о теле этой Лены, о её стонах и объятиях, я ощущал-чувствовал в спинном мозгу горячий укол неизбывного сладострастия.
Резко рванув переключатель душа, я заморозил-остудил себя под ледяным водопадом, затем растёрся до красноты, до ссадин махровым полотенцем, оделся, схватил запечатанное письмо и помчался на почту.
— Вадик, — квакнул из-за шкафа утомлённым голосом Аркадий, — возьми чего-нибудь на опохмелку, а! Бабки есть?
— Хватит пить! — рявкнул я уже с порога и саданул изо всех сил дверью.
2
Уже через неделю мы жили в комнате вчетвером.
Аркашка с Валей — за шкафом; мы с Леной — в моей нише. Я был бездарно, болезненно, донельзя влюблён в Лену. Я без неё жить не мог. Есть такой невероятный, сумасшедший накал страсти, когда не в состоянии без любимого человека прожить и часу, изнываешь в тоске. Расставались мы лишь на время лекций да семинаров, и то не всегда — или сбегали с них, или не ходили в школу вовсе.
Лена меня буквально ошеломила. И — не только в постели. Вдруг выяснилось, что она медалистка. И вообще — умна и образованна не по возрасту и не по полу. Она, к примеру, с необыкновенной лёгкостью и без всяких словарей расщёлкивала в пять минут кроссворд, над которым я ломал мозги час целый. Она отличала Борхеса от Маркеса, в подлиннике понимала Киплинга и Олдингтона, могла прочесть экспромтом лекцию о неореализме в кино или о постимпрессионизме в живописи…
К тому же она принялась кормить-закармливать меня горячими домашними ужинами из полуфабрикатов соседней «Кулинарии», связала мне недели за три чудный свитер с глухим моднячим воротом и начала меня, альфонса новоявленного, снабжать сигаретами, хроническая нехватка которых мучила меня сильнее всякого похмелья.
Одним словом, Лену можно было бы назвать совершенством, если бы не два — только два, но существенных — недостатка: она не писала стихов и крайне, до предела, цинично оказалась эмансипированной. Она зачем-то торопилась жить, гнала своих коней вскачь. А кони-то в колеснице её Судьбы были ещё не кони — жеребята…
Однако ж, месяца два я жил как в чаду: до её эмансипации мне и дела не было, ибо она эту свою эмансипированную раскованность проявляла только со мной. Она влюбилась в меня, как кошка. Точнее и не скажешь. Так что эти два месяца слились для нас в одно беспрерывное страстное объятие. Не жизнь — сплошной горячий оргазм.
Сейчас мне даже дико вспоминать иные эпизоды. Зачем-то, например, я ей показал письмо из Севастополя. Она его, сидя голышом на моей постели и скрестив по-татарски ноги, читала вслух и с хохотом, тряся своими припухшими грудками, комментировала:
— «Здравствуй, смуглый мой ангел!» Во даёт, а! «Ты назвал меня при прощании “девочка моя” — как я счастлива!» Ты что, правда так её назвал? Негодяй и лицемер! Ха-ха! «Ради всего святого, не забывай меня!» Ого — сильно! «Я знаю — словами ничего не объяснишь, но всё равно напишу их: я люблю тебя!» Нет, посмотрите только. Какая молодёжь нынче пошла — никакой стыдливости: в любви объясняются! А тут что? Так-так… «Хоть не умею, а всё же целую…» Что — и правда не умеет целоваться? Ха-ха-ха! Как ин-те-рес-но! Ой-ой, тут ещё и стишки есть: неужто сама мамзель пишет-сочиняет?
Что значат все слова, что значат?
Пусть канут все слова в небытиё…
В толпе мелькнуло сказочной удачей
Лицо, похожее немного на твоё…
— Да-а, прямо скажем — не Ахматова, не Цветаева и даже не Ахмадулина, но что-то есть…
— Ну, хватит! — вырвал я наконец письмо из её рук. — тебе как другу показал, а ты!
— Другу? — съязвила она. — Ты во мне, милый мой, ревность возжечь хочешь — вот и всё. Но я предупреждаю: я — не ревнива, щекотки не боюсь. Хочешь, вон хоть с Валькой трахнись…
Как раз загремел ключ в двери и в комнату ввалились Валентина с Аркашей, нагруженные свёртками из буфета. Лена и не подумала прикрыться полностью, лишь положила подушку на колени, закурила сигарету.
— Эй, Валюха, Вадим тебя попробовать хочет. Иди к нам, раздевайся.
Валька, дура, прибалдела, взвизгнула:
— Ой, что ты, мне Аркашенька не позволит!
— Позволит, позволит, я пока твоего Аркашу целовать буду.
Аркашка, пень саженный, лупил глаза на розовые сосочки Лены.