Ну и ну!
Впрочем, мы зажили с девчатами душа в душу. Они мне и на самом деле вручили аванс в полста тысяч, так что я с утра совершал культпоход по магазинам, закупал на весь день питьё-жратьё, они чего-нибудь готовили-стряпали, а потом мы слушали магнитофон, пластинки, танцевали и веселились. Я пил, девушки больше сигареты палили. Они охотно демонстрировали мне стриптиз и устраивали напоказ свои лесбийские игры, а от времени до времени, уступая моим плотским домоганиям, удовлетворяли по очереди гетеросексуальную похоть «дяди Вади» — так эти свистушки дурашливо взялись меня величать. Не жизнь — малина. Я беспрерывно жевал-пожёвывал «Стиморол» с его неповторимым устойчивым вкусом, да прыскал себя во все места дезодорантом, дабы от меня не припахивало старым козлом.
Запасные ключи, правда, я постоялицам не доверял: если бы им приспичило куда выйти в моё отсутствие, они могли захлопнуть дверь на нижний замок-автомат. Однако ж гостьи-жилички мои на улицу и носиков не казали, опасаясь знакомых, да и упоённые возможностью вдали от родительского догляда любить-ласкать друг дружку без помех, заниматься запретной любовью с утра до вечера и с вечера до утра.
Примерно через неделю я впервые отлучился из дому надолго — подался в Дом печати на писательское собрание. Мне так не хватало в моём беспрерывном похмельно-пьяном бытии разговоров-бесед о литературе! Как всегда, после собрания ещё добренько посидели-почокались, покричали-поспорили. Приехал, к тому ж, из своей Никифоровки Толя Остроухов, был и Саша Клушин — его, кстати, на том совещании молодых в Москве сразу приняли в Союз писателей России, лишив барановских классиков сладостной возможности над ним поизгаляться…
А Толя Остроухов меня потряс. Он всех нас, алкашей-циников, потряс до глубин наших провонявших водкой душ. У него только-только вышла первая книжечка стихов «Волчье эхо», и мы по очереди — то издатель Алевтинин, то Саша Клушин, то я — читали-зачитывали вслух строки из сборника и на полном серьёзе восклицали — ге-ни-аль-но! Особенно оглоушила меня вещь под названием «В октябре» и с подзаголовком «Рассказ». Напечатана-оформлена она была в строку, под прозу, лишь в некоторых пиковых, кульминационных точках, появлялась стихотворная строфика. Я думаю, если кто-нибудь когда-нибудь возьмётся составлять антологию поэзии XX века — «В октябре» Анатолия Остроухова включить в неё надо без всякого сомнения.
Вот эта вещь:
В ОКТЯБРЕ
Рассказ
Весь издёрган осенний дождик, грязь и мокрядь кругом села. Хорошо, что достала дрожжи молодая соседка вдова.
Я на улицу вышел. Погодка… Тучи рваные, ветер, край света. И шагала гусиной походкой городская учителка Света.
Я сегодня был вовсе не пьяный. Рот украсив улыбкой кривой. — Как твоё настроение, Света? — я спросил и мотнул головой.
Городская учителка гордо, словно сроду вина не пила, на мою побледневшую морду посмотрела и взор отвела. И, качая вихлястыми бёдрами, как солдат-новобранец в строю, чуть задела идущую с вёдрами молодую соседку мою.
Уступив педагогу тропинку,
и неспешным движеньем руки,
молодуха смахнула дождинку
со своей заалевшей щеки.
Я смотрел на крутую дорогу. Там ветрище буруны крутил. И спросил, затаивши тревогу: — Ну, чего я вчера натворил? Вероятно, опять дебоширил и кричал в деревенской тиши, что во всей этой дали и шири нету места для вольной души? Или снова стрелял из двустволки и, упав за соседним бугром, выл, да так, что тамбовские волки озирались с тоскою кругом?
Сжав от холода полные плечи и, поправив жакет на груди, молодуха сказала: — Под вечер, как прогонят коров, приходи. И смущённо, меня не касаясь, вёдра взяв, по тропинке пошла. Чуть глаза опустив, опасаясь мутно-серых окошек села.
Было скудно кругом и тоскливо. Я стоял на дороге один.
Только в небе вдруг горько-счастливо
зарыдал пролетающий клин.
Запоздалый, пронзительный, долгий,
по небесной дороге крутой
клин летел и кричал без умолку,
и прощался навеки со мной.
Этот плач выворачивал душу.
Я бежал и кричал им с земли.
Плач слабел. Доносился всё глуше,
и растаял… растаял… вдали.
Было пусто кругом. И погано. Я стоял на дороге один. А потом, словно в дуло нагана, исподлобья взглянул в магазин. И, ругаясь с двоюродной тёткой, ведь она продавщицею там, я разжился вдобавок селёдкой и поплёлся к прибрежным кустам…
Добавляли потом с мужиками,
на задворках, на свежих дровах.