И я взмахивал плавно руками,
им рассказывая о журавлях.
А очнулся я всеми забытый и разбитую тронул губу. У дороги, дождями размытой, я стоял, прислонившись к столбу.
И пошёл я, канавы считая, и выкрикивал в небо слова… У калитки, меня поджидая, неумело курила вдова.
Усадила за стол. Укоряла… А я чуял — иду я ко дну. Но, рукой дирижируя вяло, всё затягивал песню одну: — Я моряк, затерялся на суше… — и не знал этой песни конец. И шептал беспрерывно: —Танюша… И всё лез целоваться, подлец.
Всё мне чудились дальние реки. Тяжелела моя голова.
Приближалися первые снеги.
В огородах лежала ботва.
Я читал-перечитывал этот стих и вслух, и про себя, утирал слёзы и с ужасом думал: как же плохо, как же тоскливо живётся Толе Остроухову в его никифоровской дыре. И ещё, давясь тёплой водкой, я всё умолял Толю: не пей, брось пить! Ты же сопьёшься! Тебе нельзя, ты — гений! Толя с неистребимой доброй улыбкой на мальчишеском, несмотря на тридцать с лишком лет и бородатость, лице, смущался от похвал и беспрерывно говорил-повторял: спасибо, спасибо, спасибо!.. Словно это мы ему, а не он нам дарил восторг и восхищение…
Короче, домой я притащился в крепких сумерках. На звонок никто не открывал. Что за катавасия — в ванне, что ли, бултыхаются-балуются мои лесбияночки? Я достал ключи, отпер дверь — держал её только нижний замок.
— Э-эй, Роза, Ната! Где вы?
А душа уже подсказывала: кончилась, увы, райско-бордельная житуха.
В кухне на столе, прижатая запечатанной бутылкой водки, белела записка: «Дядя Вадя! Прости за тряпки, они тебе всё равно ни к чему, а нам — память о тебе. Спасибо за всё! Мы тебя любим! Гуд бай! Роза и Ната».
Я кинулся к шкафу: так и есть — два лучших платья и два костюма Лены как корова языком слизнула. И халатики. Эх, лучше бы я и вправду все эти тряпки-шмотки тёще отдал или продал их…
Впрочем, я никак не мог на свистушек этих разозлиться всерьёз — всё ж таки они подарили мне улыбчивые щекотные воспоминания. Да и хорошо, что всё это кончилось. Я видел, денег у девчонок — куры не клюют: поди ограбили своих предков, а то и женихов. Я с ними мог вляпаться в большущую историю. Нет, всё же вольтеровский герой прав: всё, что ни делается в этом лучшем из миров, всё — к лучшему.
Я вернулся на кухню, выпил водочки. Пожелал Розе и Натали счастливой дороги и судьбы.
Но тут мне словно кто шепнул, подтолкнул меня: я бросился к стеллажам — так и есть! Сборник Николая Рубцова «Россия, Русь! Храни себя…» исчез, — эта светленькая Ната всё его крутила-перелистывала… Ну и сучка же!
Схватив с полки оставшийся скромный сборничек Николая Рубцова из серии «Поэтическая Россия». Я пошёл на кухню, наполнил стакан почти до краёв, выпил залпом, наугад раскрыл книжку:
Я люблю, когда шумят берёзы,
Когда листья падают с берёз.
Слушаю — и набегают слёзы
На глаза, отвыкшие от слёз…
Я сам утёр выступившие от злой водки или ещё от чего слёзы.
Эх, девчонки-свистушки, малышки-лесбияночки. Ну, зачем, зачем вам в Израиле Николай Рубцов?!
Зачем?
4
Я проснулся на следующий день с тоскою в сердце.
Увы, я уже понимал-вспоминал спросонья — опохмелиться, скорей всего, не на что. Абсолютно. Я ещё час целый томил себя, ворочался в постели, лелеял мыслишку-мечту: а — вдруг? Может, запамятовал, и в кошельке ещё остались тугрики?
Наконец, я, улавливая равновесие, привёл себя в вертикальное положение, невольно охая и хватаясь рукой то за голову, то за желудок, принялся шарить по всем сусекам. В кошельке пестрело-звякало несчастных рублей двести с мелочью, в карманах — ни шиша. Я заметался-запаниковал: деньги нужны были, без них я — погиб. В прямом смысле! Хотя бы тысчонку одну — на первую порцию.
Тщетно!
Я метнулся на кухню, поставил в кружке воды на конфорку, посмотрел — чая на чифирную заварку вроде хватало. Когда чёрно-дегтярная горькая жижа чуть прогрела внутренности, я чуток перевёл дух, но не до конца. То ли я не по правилам чифирь взваривал, то ли заварка какая-то фальшивая попалась, — действовало слабо.
С отчаянием я перелистал телефонную книжку — кого бы озадачить? Увы, и ещё раз, увы! Я всем и вся задолжал уже донельзя. Да даст, даст тот же Алевтинин, даст — он никогда не отказывает! Однако ж последнюю грань наглости перешагнуть я всё же не мог: Сан Санычу я задолжал уже ровнёхонько сто тысяч, — сколько ж можно?
Нырнув в сервант, я взялся перебирать флаконы-пузырьки: ну хоть чего-нибудь бы хряпнуть-принять! Там оставалось на донышке моего любимого одеколона «Миф» и три-четыре хрустальных флакончика-напёрстка с духами. Мельком я отметил — чего-то не хватает: девахи-извращеночки, видать, и тут покопались, блядёшки!