Я выбрал самый крупный пузырёк — духи «Вдохновение». Ну, что ж, в самый раз для пиита. Заранее давясь тошнотой, я отправился на кухню и вдруг заметил: нижний из трёх левых ящиков письменного стола приоткрыт. Я на ходу торкнул его ногой, задвинул. Но уже в прихожей подумал: а с чего это он приоткрыт-то? Ну-ка!
Вернувшись, я поставил духи на стол, выдвинул ящик. Там у меня хранились папки с рукописями, черновиками, вырезками — микроархив. Зачем я мог накануне в этом хламе копаться?
И тут я увидал-узрел радужный уголок, торчащий из-под нижней папки. Я приподнял её и чуть не впал в идиотизм от счастья — на фанерном дне ящика красиво пестрели одна пятитысячная купюра и две тысячных. Семь полновесных натуральных тысяч — бессознательная моя заначка! Такой эйфории я не испытывал даже тогда, когда ещё в десятом классе выиграл в «Спортлото» 118 рублей — почти месячный оклад матери, и такого восторга не испытал бы, вероятно, и тогда, когда вышла б вдруг книжка моих стихов…
Через пяток минут я вышагивал вприпрыжку по бывшей Орлезмеиной, а нынешней опять Базарной к кафе «Славянка», пробираясь сквозь строй торгашей. У самого крыльца лечебницы, когда я изо всех сил уже глотал обильные слюни предвкушения, меня неуверенно окликнули сбоку:
— Вадим?
Я глянул: ба — Андрис Томин! И тут же я испугался: сколько времени сейчас уйдёт на здоровканье, охи-ахи, рукопожатия и прочую муру. Я окинул взглядом хозяйство Андриса: он предлагал прохожим на перевёрнутом ящике всякую мелочёвку — сапожный крем, прищепки бельевые, нитки, спички, средство от тараканов и тому подобное.
— Вот что, Андрис, — решительно приказал я, — оставь-ка свой товар бесценный на соседа и айда на пять минут вон в «Славянку» — там и погутарим…
Вскоре мы с Андрисом сидели в уголку кафе, впитывали порциями «Рябину» и перебивали друг друга. А поговорить-повспоминать было о чём. Мы не видались лет восемь, а то и все десять. Когда я работал в молодёжке, этот парень с прибалтийским именем и красивым лицом киногероя, похожий на Василия Ланового в юности, служил освобождённым комсоргом крупнейшего в Баранове профтехучилища. Я как-то о нём написал зарисовку, он взялся ходить ко мне в редакцию, приносить заметки. Он тогда возмечтал выбиться-выучиться в журналисты. Но получалось у него туго: слова от него ускользали-прятались, фразы получались тусклыми, текст угловатым и скучным.
Вообще, замечу попутно, умение точно выбирать-подыскивать слова и составлять-связывать их так, чтобы рождалась мелодия стиля, возникала аура интонации, дар этот — вещь редчайшая.
Андрис вскоре это понял, перо забросил. И мы постепенно потеряли друг друга из виду. И вот, спустя десять лет, он — мелкий уличный торговец. Да к тому ж, как выяснилось, развёлся недавно с женой, ушёл из дому, перебивается в сторожке на хоздворе барановской тюрьмы, где и подрабатывает сторожем.
— Э-эх, — мечтательно признался Андрис, — мне б сейчас торговлю пошире развернуть, — я б тогда ухватил судьбу за вымя!
— А у судьбы имеется вымя? — усмехнулся я. — Я ж тебя учил когда-то, вспомни: метафора, даже самая фантастическая, должна иметь реальную основу. Судьба ведь не корова?.. Впрочем, время учёбы прошло. Давай-ка репетатур, да я тебе дельце предложу…
Андрис суть проблемы ухватил с ходу, и дела у нас закипели. Начали мы с мелочей. Только на одной кухне я обнаружил десятки лишних и абсолютно не нужных мне в повседневности вещей: три жостовских подноса и один из нержавейки с гравировкой, самоварчик тульский, фильтр для воды «Родник», зеркало круглое настенное, резной деревянный набор утвари — скалки-мялки всякие, набор ножей и набор поварёшек-шумовок, три термоса разного калибра, две корзины грибных, часы с кукушкой, два графина, декоративный термометр, натюрморт в раме, наборы мельхиоровых ножей, ложек, вилок, расписная хлебница и пр., и пр., и пр.
Чёрт его знает, сколько накопилось барахла!
Торговля пошла бойко. Андрис профессионально предлагал товар, пересчитывал деньги, я стоял чуть позади, как бы сбоку припёка, лишь от времени до времени подначивая покупателей, раззадоривая их. То и дело мы отлучались на минутку в «Славянку» — за подогревом. Приносили в стакашке и соседу-старику Тихонычу, присматривающему за нашим добром.
Когда набиралась достаточная сумма, мы сворачивались, загружались горючим, пахучим и едучим, шли ко мне домой или в сторожку Андриса, шатались по кабакам — короче, дня два-три жили припеваючи и пропиваючи.
Мы стали с Андрисом как братья-други — не разлей ни пиво, ни водка, ни, тем более, вода. Наведывался к нам, порою, и Митя Шилов, и тогда начинался классический пир по-русски — на троих. Бывали изредка у нас и бабёнки, но всё такие, что наутро мы быстренько их выпроваживали, а потом искали по всем углам использованные резинки и с тревогой напрягали больные головы, припоминая — каждый ли раз успевали их натягивать?