Я как-то удивился, почему это угрюмые мытари, собирающие мзду с торговцев, обходят Андриса стороной и даже здороваются с ним накоротке.
— Так ведь почти все они — из нашей тюряги, все у меня в сторожке поперебывали, хлеб-вино со мной делили.
Нет, всё же удивительна судьба у Андриса: сам скромник, не матюгается, не курит, в жизни никого, думаю, по лицу не ударил, а с юности всё возится-контачит с криминальной публикой — то с пэтэушниками-архаровцами, а теперь вот и с зэками-громилами да татями.
Однажды утром, после дежурства в тюряге, он заявился ко мне с сумрачным детиной, у которого пальцы на руках-лопатах сплошь синели наколотыми перстнями. Мне уже и объяснять не надо было — один из уголовных академиков.
— Вот это — Жора Сибиряк, — представил его Андрис. — Вы с ним земели: он из Омска. (Ничего себе — земляки!) Жора сегодня утром откинулся, а ему другана подождать надо — тот через неделю срок кончит. Можно, он у тебя перекантуется эту неделю?
— Да какой базар! Раскладушка имеется.
Я был уже опохмелённо-радушен и бодр. Впрочем, Жора, несмотря на свой суровый вид, парнем оказался компанейским и не занудливым. Притом, от денег у него лопались швы на карманах, и он их, эти дешёвые хрусты, отнюдь не собирался хранить-сберегать. Так что мы с Андрисом и на распродажу в эти несколько дней не выбирались. И что удивительно: сам Жора практически не пил из-за жесточайшей язвы желудка, разве что полстакана портвейна, да чифирил беспрестанно, обманывая себя, будто чёрный густой чай дырявому желудку лишь на пользу.
Пожили мы весело. Жора любил и умел рассказывать о прошлом своей богатой злоключениями жизни, — из 35 лет он на свободе погулял только двадцать. Жора-«земляк» попутно и наблатыкивал меня ботать по фене. Между прочим, действительно, очень образный, сочный и сверкающий юмором язык. Наши доморощенные детективщики российские и знать его толком не знают и используют дубово, лобово и кустарно. А ведь какова поэзия!
К примеру:
солнце — блатной шарик;
мелкий хулиган — декабрист;
охранник — краснопёрый;
интеллигент — олень фаршированный;
пиво с дихлофосом — пшикуха;
покойник — жмурик…
Когда Жора Сибиряк дождался другана-партнёра, и они рванули куда-то в Питер на гастроли, мы с Андрисом принялись вновь освобождать мою квартиру от излишних вещей. Процесс этот пошёл у нас опять споро. Он у нас помчался, поскакал аллюром. Мы не крохоборничали и для ускорения дела отдавали всё за полцены, не торгуясь. Мы без устали таскали и таскали на рынок всё, что могли вынести — тряпки, обувь, сервизы, хрусталь, посуду остатнюю, ковры, дорожки, лампу настольную, торшер, люстру, фотоаппарат с фотопричиндалами, лыжи…
Затем полетели в тартарары и вещи покрупнее: велосипеды, пылесос, музыкальный центр, когда похолодало и — холодильник «Полюс». Дольше всего я цеплялся за стиральную машину «Малютку», уж больно тяжело одной рукой стирать, но и её пришлось, в конце концов, загнать. Тем более, что стирать уже почти ничего не осталось…
Настало время, когда пришлось приглашать-приводить покупателей домой и за мебелишкой — покинули квартиру сначала кухонный гарнитур, потом книжные стеллажи и полки, затем шифоньер, сервант, стол письменный, столик журнальный с креслами, тумба под телевизор и, наконец, последним — диван-раскладушка…
Хотя нет, диван я продавал уже один.
Ещё в самый разгар расторгашеской эпопеи Андрис начал кукситься-вяньгать, жалиться и капризничать: мол, не могу больше, я устал, организм не выдерживает, хватит... Я и сам, признаться, порядком подустал, и у меня уже внутри всё склеилось и спеклось. Но — разве ж можно остановиться? Я к тому времени уже переплюнул рекорд Кости Рябенького — пил беспрерывно больше года. И стоило хотя бы полдня не вводить внутрь жидкий наркоз — от болей и тоски тут же хотелось кувыркнуться на тот свет. Всё, остановиться, прервать привычную уже туманно-призрачную жизнь — немыслимо.
— Да ты что! — уговаривал я Андриса. — В стране, где сам президент — алкаш, просто-напросто нельзя не пить! Ты посмотри — все же вокруг пьют! Ну, прекрати свои истерики, на-ка, отхлебни пивка.
Но Андрис как с ума сошёл: нет и всё! Так и не опохмелился. И вообще исчез на три дня. А в субботу, 31-го декабря, заявился — трезвый, сияющий, розовощёкий с морозца — и огорошил: уезжает! Я накануне удачно загнал диван, горячо отметил-помянул годовщину смерти Лены, и мне так не хватало в этот день друга, собеседника, собутыльника.