— Нет, нет и нет! — жизнерадостно отверг Андрис предложенную порцию. — Меня там, в подъезде, Маруся ждёт…
Оказывается, Андрис на улице встретился-столкнулся со своей бывшей одноклассницей, в которую был когда-то безнадёжно влюблён. И вот выяснилось: она развелась с мужем, так и живёт в родной деревне, работает ветфельдшером… Короче, тут же вспыхнула старая любовь, Маруся тоже вдруг всколыхнулась, и они едут в свою Староюрьевку, из которой много лет назад приехал Андрис завоёвывать Баранов, да так и не завоевал…
— Бросай-заканчивай, Вадим, пить! Я тебе из деревни напишу и, когда на работу устроюсь, вышлю денег, если туго будет. Ты смотри, не стесняйся, — я там фермерством займусь, уж точно разбогатею!
Я усмехнулся неизбывной наивности Андриса, мы с ним крепко-накрепко обнялись и — расстались.
— Не пей, Вадим, не пей! — были его прощальные слова, уже с порога.
А я, напротив, так в тот вечер назюзюкался, что и новогоднего боя курантов не дождался. Среди ночи очнулся от гула-гудения, — где-то громко и утомительно дребезжала-стонала водопроводная труба…
И вдруг я понял: гудит в моей голове, под черепом. Что это?! Я лишь смутно понял: что-то творится страшное с мозгами. «Вот это и называется кровоизлиянием в мозг…», — вяло подумал я, слез с матраса надувного, поплёлся в ванную — надо опустить ноги в горячую воду.
У комнатной двери я покачнулся, в темноте пол ускользнул из-под босых моих ног.
И я грохнулся, потеряв сознание, навзничь.
Глава III. Как встретился я со своими убийцами
1
Ох это одиночество!
В одиночестве можно писать стихи. Можно слушать музыку или смотреть телевизор. В одиночестве можно читать-перечитывать книги или просто валяться на матрасе и плевать в потолок. В одиночестве можно, в конце концов — если любитель, — заниматься онанизмом…
И только одного нельзя, невозможно, невыносимо в одиночестве делать — болеть!
Особенно в первые дни — я чуть с ума не сошёл. Один на один с яростной, беспрерывной головной болью в давящей гудящей тишине. Даже телеящик или радио включить было нельзя — боль усиливалась, достигала пограничного предела. Я лежал часами в своём углу, боясь потревожить затылок, прижав пылающую щёку к мокрой подушке, кутался в одеяло, прислушивался к своему взбунтовавшемуся мозгу, а воображение воспалённое подсовывало картинки: ноги-руки омертвели, позвоночник заиндевел, нижняя челюсть отвалилась, и только глаза ещё ворочаются на парализованном обездвиженном лице… Или: та же нижняя челюсть отвисла, тягучая слюна течёт, немигающий взгляд олигофрена, и я, как Мопассан в последние страшные дни своего безумия, поедаю дерьмо из-под себя и запиваю собственной мочой…
Я лежал-валялся и молил Бога: уж лучше смерть! Если мозг мой, действительно, взбунтовался, если начал вскипать и кровоточить изнутри, — пошли мне, Господи, смерть! В конце концов, все мы на этой земле всего лишь — созревающие трупы. Днём раньше, днём позже…
И как же хотелось уткнуться кому-нибудь в плечо, услышать участливый голос, ощутить тёплую ладонь на раскалённом лбу — только б хоть на мгновение прервать эти удушливые липучие мысли. Но, как назло, Митю Шилова угораздило как раз на эти дни смотаться в деревню на этюды. У тёщи телефона нет… Впрочем, и тёща, да и Митя, я подозревал, мало помогли бы мне в горячечном полубреду болезни. Мелькнула у меня раз или два тёплая вкусная мыслишка-мечта: вот если б Иринка!..
Порой я даже доходил до умопомрачения и всерьёз собирался торкнуться к соседям — ну хоть бы одно человеческое слово услышать! Однако ж у меня ещё хватало в разжиженных мозгах здравых мыслительных клеток: соседи меня ненавидели, поди, покруче своих близких и родных.
Единственным мне светом в запылённом окошке бытия стала в эти дни Татьяна — замотанная сухощавая женщина уже забальзаковского возраста. Это она приехала в новогоднюю ночь, по моему испуганному звонку, на неотложке и откачала меня уколами. Она же сама и напросилась приходить затем дважды в день колоть меня, обеспечила таблетками да микстурами, свозила меня, опять же на «скорой», в больницу для обследования…
Разумеется, всё это не за красивые похмельные глаза. Татьяна — так она попросила её называть — тут же, сразу, как только я более-менее очнулся и начал соображать, без обиняков уведомила: дело серьёзное, нужны лекарства, маломальский уход — есть ли у меня деньги? Осматривала она мою пустую квартиру с недоумением. Я потом уже, после, жалел, что не провёл эксперимент: вот если б я сказал тогда, мол, беден, как церковная мышь, — что бы Татьяна сделала?..