Впрочем, над этой смертельно уставшей женщиной грех было бы экспериментировать. Как я потом узнал, она одна взращивала троих ребят — муж по пьяни задавил человека, отсиживал своё. Так что она тянула лямку в поликлинике, плюс на «скорой помощи» да ещё таскалась-бегала вот по таким, как я, болящим надомникам со шприцами и ампулами.
Я в ответ на её вопрос тогда вытащил из-под матраса все свои не пропитые диванные финансы, — оставалось, к счастью, ещё прилично. Это меня, может быть, и спасло. Полмесяца Татьяна меня дважды в день колола, натащила мне «Стугерона», «Ундевита» да сиропа шиповного. Кроме того, в своей необъятной хозяйственной сумке она рядом с покупками домой умещала и на мою долю хлеб, сыр, яйца, ряженку, сосиски…
Между прочим, участливо-ласковых слов от Татьяны я услыхал в эти две недели мало. Она вообще не умела или разучилась улыбаться. Так что за 10-15 минут нашего вынужденного общения она больше ворчала, корила, стыдила и увещевала, беспрестанно сопоставляя-сравнивая меня со своим непутёвым безалаберным мужиком.
— Вот же всегда ему говорила: не пей! Я умоляла, я плакала: не пей — до добра ведь водка эта проклятая не доведёт! Допился, дурак!.. И ты, запомни, если ещё хоть раз выпьешь — на тот свет прямиком. Это тебе звоночек крепкий прозвенел, учти… Не совсем же ты враг себе, а?
— А вы знаете, Татьяна, — вяло отбрехивался я, — что великий американский писатель Уильям Фолкнер — нобелевский лауреат, между прочим, — пил лет с пятнадцати кукурузный самогон и каждый день. Так вот, когда в пятьдесят восемь лет его трахнул вот такой же примерно удар, как меня, врач его предупредил: если пить не бросит, — окочурится вмиг, и двух недель не протянет. Фолкнер ответил: я, дескать, уже не настолько молод, чтобы менять свои привычки… И он продолжал пить как пил и жил-поживал ещё целых восемь лет и, причём опять же, не помер, а погиб, упав с лошади…
Татьяна смотрела на меня в замешательстве и вдруг нашлась:
— Но ведь упал-то, наверное, пьяный?
— Пьяный, но пил-то после запрета врача ещё восемь лет!
— Ну и дурак!
— Фолкнер?
— И ты, и твой Фолкнер! У этого Фолкнера своя судьба, у тебя — своя. Тебе пить нельзя ни грамма — запомни!
С этим напутствием Татьяна покинула моё пустылое жилище и исчезла из моей исковерканной зряшной жизни, видимо, навсегда, оставив в душе моей тёплое, как пушистый котёнок, воспоминание-благодарность.
Дай Бог ей вырастить-выкормить свою ребятню да дождаться из тюряги бедолагу мужа.
Аминь!
2
В первый день старого Нового года я вышел впервые на улицу.
Снег, прохожие, опушенные серебром деревья, необъятность светло-серого неба над чистым городом — Господи, ну, что ещё надо, а? Я отправился неторопким шагом к Набережной, чувствуя-ощущая приятную хворобную слабость в ногах. Правой ногой, как и рукой, я действовал ещё не очень уверенно. Голова кружилась легко — так кружилась она когда-то в отрочестве от первого и единственного бокала шампанского.
Боли не было — вот что окрыляло.
Набережная пестрела, чернела, гоношилась, гомонила по случаю субботы толпой. Вереницами скользили по белой реке разноцветные лыжники, объезжая согбенные чёрные фигурки рыбаков, летала на санках и фанерках со склона рядом со златоглавой церковкой звонкоголосая ребятня, степенно похрустывали по дорожке снежком пенсионеры. Неустанно бросали палки и снежки, играя со своими питомцами, собачники…
Вот это жизнь!
Буду ходить, быть, жить среди всех этих людей. Найду работу, женюсь снова, мебель новую понакупим…
Но всё это потом, после, когда окончательно выздоровею, а сейчас пока, как приказывала Татьяна, — гулять, гулять и гулять на свежем воздухе. Денег ещё недели на две хватит, тем паче мне теперь и нужно-то их на каждый день — гроши.
Я наметил до конца января ни о чём серьёзном не думать, бытование кардинально не менять — просто жить и долечиваться. Гулял-бродил я буквально с утра до вечера, весь световой день, да всё старался по-над рекой, уходил через мост и в заснеженные, испещрённые лыжнями дали заречного дикого парка «Дружба». В чащобах этого парка «Дружба» беспрестанно кого-нибудь били, раздевали, насиловали, укокошивали… Я, впрочем, старался бродить там днём, в безопасное, более-менее, время.
Воздух — необыкновенен. Я чувствовал-ощущал, как организм мой возрождается и крепнет. Порой внутри, в подвздохе, что-то вибрировало-щекотало, и тогда откликался и выздоравливающий мозг, — как бы позванивало в голове легонько, метроном какой-то как бы слегка начинал подрагивать, готовясь начать ритм-отсчёт движения мысли. Я не знал ещё, не ведал, что я буду петь, но уже явно осознавал-предчувствовал, что песня зреет…