Читать Татьяна не советовала мне вовсе, но что же по вечерам — на стенки, что ли, лазить от тоски и скуки? От телеящика тошнило. Я, впрочем, не напрягал особо голову, перечитывал давно уже знакомое и любимое — Достоевского, Чехова, Монтеня… Нет, всё же как поразителен этот француз: быв таким худосочным, болезненным телом, он достигал такой титанической мощи в мыслетворчестве, что буквально лечил и лечит всех желающих лечиться у него худосочных и больных, уже целые века вливая в жилы их оптимизм и философскую мудрость.
Жизнь сама по себе — ни благо, ни зло: она вместилище и блага и зла, смотря по тому, во что вы сами превратили её…
Никто не умирает прежде своего часа. То время, что останется после вас, не более ваше, чем то, что протекало до вашего рождения…
Мера жизни не в её длительности, а в том, как мы использовали её: иной прожил долго, но пожил мало; не мешкайте, пока пребываете здесь...
Я не дофилософствовал до назначенного срока три дня. В воскресенье, 29-го, на пороге моём объявился Митя Шилов — пышущий здоровьем, громкоголосый и бодрый, несмотря на то, что с шапки его струилась вода. Ещё за день перед тем лежал полуметровый снег, и вот вдруг разверзлись хляби небесные, выскочила откуда-то плюсовая температура, лил буквально проливной дождь. Я потому и не стремился вставать почти до обеда, умороченный вконец и полностью треньканьем зимнего дождя по карнизу.
— Ты чего, Вадим, дрыхнешь-то, а? — возопил Митя, хватая меня тут же у дверей за плечи и зверски встряхивая. В сумке у него красноречиво звякнуло. — Добрый люд православный уж давно опохмелился — воскресенье ведь, олух ты царя небесного! А ну-ка, споласкивай стаканы!..
Митя так долго не мог воспринять-уразуметь моё полное и внезапное трезвенничество, что я даже разозлился всерьёз:
— Да пойми же: я — не пью! Ни капли! У меня инсульт был — понимаешь? Ин-сульт! Я чуть в гроб не залез, — чудом вывернулся. И пить мне теперь нельзя ни граммулечки. Так что вот тебе стакан, лакай-жри проклятую, а я себе сейчас чайку заварю.
Оказалось, Митя притартал бутылку «Русской». Он удачно продал сразу несколько своих картин да притом какому-то бельгийцу, так что получил от Анпиловны официальную сумму на пропой и разрешение праздновать-гулять хоть дотемна. Митя страшно расстроился — планы его на безмятежный пьяный день с земляком-другом трещали по всем швам.
А мне, признаться, и жалко его не было. Более того, я уже прикидывал в уме, как бы Митя у меня долго не засиделся. Во-первых, очень уж утомительно общаться-говорить с поплывшим человеком, а во-вторых, по ящику показывали финал Австралии по теннису, а я только теннис и смотрел. Так что Митя мне про живопись да деревенский самогон талдычил, а я в это время думал-размышлял: Пит Сампрас или Андре Агасси?..
Закусь у меня нашлась хреновая: хлеб, сыр, вчерашняя картошка на сковороде да лук. Митя пьянел споро. Впрочем, он, судя по всему, уже до прихода ко мне причастился. Я каждый раз, как Митя опрокидывал в ненасытный свой рот очередную порцию, невольно пропускал кадык свой туда-сюда, сглатывая слюнки.
— Вот ты мне, Вадя, скажи: ты почему стихи писать бросил, а? Наши парни русские в Чечне гибнут, а ты стихов не пишешь! Эх ты!
Какая уж тут связь между Чечнёй и поэзией — одному Мите было известно. Он настроился на лирическую волну. Он выпил ещё полстакашка, занюхал корочкой хлеба, отхрумкал бок у луковицы, утёр слёзы.
— Вот у меня строчка Коли всё бьётся и пульсирует в башке, а вспомнить целиком стихи не могу. Ну-к, напомни — «И вдруг такой тоской повеяло с полей!..» А? Откуда?
Я напряг больную голову, вспомнил.
— Так это из «Отплытия». Только ты чего-то исказил… Так…
Но, всё же не надеясь на ослабшую память, я пошёл, взял томик Рубцова, отыскал:
Размытый путь. Кривые тополя.
Я слушал шум — была пора отлёта.
И вот я встал и вышел за ворота,
Где простирались жёлтые поля…
Митя слушал, уронив буйную голову на грудь и качая ею в такт мелодии стиха из стороны в сторону. Я наддал патетики в голос-тон на заключительной строфе:
И вдруг такой повеяло с полей
Тоской любви, тоской свиданий кратких!
Я уплывал… всё дальше… без оглядки
На мглистый берег юности своей.
Да-а-а, как цепляют, тревожат, упечаливают душу эти строки!.. А тут ещё этот аномальный январский дождь за окном: вот тоже — тоска так тоска!..
— Ну, глотни хоть чуток, Вадя! — в самый этот момент и Митя квакнул. — В Москве вон храм Христа Спасителя начали возводить, а ты!..
— Давай, — выдохнул я, — только глоточек… Что-то смурно на душе, нехорошо…