— Ты? — удивился Митя, забыв свои печали. — Когда же это? Ты не рассказывал.
— Да чем тут хвалиться-то? Дело ещё там, в Сибири, было. Я только-только школу кончил, на стройке пахал. И вот завернул к нам в село знаменитый тогда певец Кола Бельды. Помнишь: «Нарьян-Мар мой, Нарьян-Мар, городок не велик и не мал…»? Или ещё: «Самолёт хорошо, пароход хорошо (что-то там ещё хорошо), а олени лучше!..» Короче, вышел этот заслуженный и прочая Кола Бельды на сцену нашего дэка и затягивает свой «Нарьян-Мар». А в первом ряду сидит, как на грех, Вадька Неустроев, который получил в этот день первый свой аванс на паршивой стройке, принял в бригаде по сему поводу яблочной червивки и забалдел.
Ну и вот, когда бодрячок Бельды взялся уверять публику, что, мол, олени лучше всех на свете, я и поднялся со своего места, прервал его величественным жестом и громогласно объявил залу: дескать, чукча этот неправильно поёт, надо вот так!.. Что я там успел спеть-прокричать, я не помню, но меня тут же сгребли, утартали в милицию, наутро выставили на ковёр перед судьёй районным, который и вкатал мне за оскорбление заслуженного гастролёра и хулиганство в общественном месте срок почти на полную катушку — червонец…
— Десять лет? — разинул рот Митя.
— Суток, конечно, — успокоил я. — Но и это ведь тоже срок и несмываемое грязное пятно на моей кристально чистой биографии человека и комсомольца. А ты ночь провёл за решёткой и — нюнишь. Давай-ка думать лучше, как здоровьишко до конца подправить — от этого пива прохватит только…
— Что ты, что ты! — замахал обеими руками Митя, схватился за шапку и сумку. — Раньше сдамся, раньше всё кончится. Пойду я, Вадя, мне сейчас не до опохмелки…
Меня же прижало крепко. Расставшись с Митей на углу, я, стараясь не поскользнуться и не шибко мотать больной головой, плёлся домой, выискивая мучительно выход: что ж — телевизор остатний загнать? Или всё же — пишмашинку? А может, — одну из картин друга Мити?.. Ну, не матрас же резиновый и распоследний, в конце концов!
Уже на подходе к своему дому я чуть не столкнулся с двумя женщинами — то ли цыганками, то ли какими беженками: у каждой по узлу, лица нерусские, южного типа.
— Эй, женщины! — экспромтом выскочило вдруг. — Вам одеяло тёплое не нужно?
— Смотря какое, — не удивилась пожилая. — Хорошее — так почему не нужно; дешёвое — так почему не нужно… Где оно?
— Вот, тут, рядышком, в этом доме, — засуетился я. — Пятый этаж, на лифте — три секунды…
В квартире пожилая принялась мять-щупать моё стёганое красное одеяло, хмурилась. Да и то — без пододеяльника оно весьма залоснилось. Молодая пучила удивлённо глаза на пустошь комнаты, разочарованно поджимала губы: вероятно, рассчитывала чем-нибудь поживиться.
— Не новое одеяло-то, не новое, — бормотала всё громче пожилая. — Уж лучше в магазине возьму, наверное…
— Да я за так отдам! — взмолился я. — Вон и подушку забирайте, к чёртовой бабушке.
Чёрная женщина проницательно-оценивающе глянула на меня, полезла в узел свой, достала бутылку водки.
— Вот, родимый, всё, что есть у нас. Денег нету, нету денежек-то, только вот бутылка. Хочешь — бери; не хочешь — до свидания…
Я взял.
И даже то, что водка с наклейкой «Пшеничная» оказалась не барановской, весьма подозрительная, меня не остановило. Выглотав её тут же по уходе бродяжек, я потерял сознание, провалился в бездонную полынью беспамятного хмельного сна.
Без надежды проснуться.
4
Однако ж я очнулся-таки, уже под утро.
Был тот раным-ранёхонький час, когда на улице не брешут даже и собаки. Ощущение — будто по мне проехал гусеничный трактор или средней тяжести танк. И первая мысль во вспухшем мозгу: это — конец! Теперь я буду пить-лакать уже до самого финала. Мне не остановиться…
Да и — к чему останавливаться-то? Всё, жизнь кончена. Если ещё пару лет назад ты, парень, мог обманывать себя, твердить заглавие наивного романа Василия Белова — «Всё впереди», то теперь-то, теперь-то загляни, наконец, правде в глаза: у тебя нет уже сил ни в теле, ни в мозге, ни в душе. В тебе жизненной энергии осталось только на два-три пьяных беспамятных года — и это в лучшем случае! И через эти два-три года ты будешь, скорчившись, умирать вот в этом углу — похожий на мерзкое животное: опухший, вонючий, заросший грязным седым волосом, с выпученными от боли глазами, обоссанный и обгаженный…
Ты будешь совершенно один — и когда издохнешь вконец, будешь лежать здесь, на этом резиновом клейком матрасе — и день, и два, и неделю… С твоих щёк оползёт плесенью мясо, протухлые глаза провалятся в череп, в студенистый разжиженный мозг… Вонь гниющего мяса заполнит квартиру, просочится в коридор, и только тогда, наконец, загоношатся соседи… Корчась в конвульсиях тошноты, тебя соскребут с матраса, покопаются в твоих мягких зловонных останках для блезиру скальпелем, запихают кости твои в целлофановый мешок, зароют-закопают где-нибудь в уголке кладбища и не поставят даже и креста — железо, да и дерево нынче дороговаты…