— И никто-о-о не узна-а-ает, где могилка моя-а-а-а! — вдруг во весь голос затянул я, пытаясь ерничаньем перебить удушливые мысли.
Но горло мне пережала спазма, песенная строка хрустнула, надломилась и оставшийся в лёгких воздух начал всплывать-вырываться изнутри толчками, лопаться в горле отрывистым кашлем-плачем. Я перестал сдерживать себя, уткнулся в упругую резину лицом и зарыдал в голос. Я рыдал, выталкивал-выплёскивал из груди всю горечь, всю тоску, весь страх свой перед этой гулкой, безбрежной, одинокой зимней ночью, перед неотвратимостью конца.
Так страшно, так бесстыдно, так по-детски безудержно способен плакать человек только наедине с Богом…
Постепенно силы оставили меня, рыдания перешли во всхлипы, в икоту. И в отупевшей усталой голове забрезжила-замерцала мыслишка: а чего ждать-то? Что же я, в самом деле, уже совершенно в амёбу превратился, в одноклеточную туфельку — плыву буквально по течению? Да неужто я забыл, как это легко, просто и совершенно безболезненно прерывается?.. А чтобы не особо утруждать брезгливых людей, надо вечерком им записку в почтовый ящик бросить — они наутро и всполошатся, обнаружат меня ещё тёпленьким…
Уже и радио забормотало, а я всё лежал-валялся, продумывая детали предстоящего до микроскопических подробностей. Наконец, когда пропикало девять, я встряхнулся. Решение решением, а здоровье подправлять надо. Тем паче — я вспомнил, — есть такая натуральная возможность: на лоджии за месяц скопилось целое беремя кефирных бутылок.
С превеликим трудом, в матерчатой сумке и пластиковом пакете без ручек, я допёр драгоценный стеклотарный груз во двор соседнего гастронома. На моё счастье, приёмный пункт пахал, правда, принимали только молочную посуду. А мне иного и не надо. Я быстренько обменял свои кефирники на денежки, единственную неприёмную бутылку из-под фальшиво-цыганской «Пшеничной» подарил расстроенной бабусе, ждущей с утра водочные ящики, и поскакал в подвальный гадюшник. Можно было бы и в ближайшую «Славянку», да в ней пивом не радовали, а мне позарез надо было дёрнуть ерша, намешав водки с пивом, дабы словить напоследок кайф. На чистую водку — да чтобы много — финансов не хватало.
Ночью выпал лёгкий снежок, прикрыл расшибательный ледяной панцирь тротуаров и дорог. И вообще последний день января и моей жизни выдался-таки ничего — светозарный, с морозцем. И у меня, несмотря на муть внутри от вчерашней ацетоновой водки, настроение вдруг подпрыгнуло-выровнилось — то ли от предстоящей выпивки, то ли от принятого кардинального решения…
Но уже вскоре я крепенько загрустил. Хватило у меня только лишь на сто граммов водки и на два пива. В одной кружке я развёл ерша, принял в два приёма, залпом, и, допивая похоронно вторую и остатнюю кружку, уже осознавал-предчувствовал вполне — мало! Похмельная хворь в организме лишь всколыхнулась-скукожилась, но держалась ещё прочно, вцепившись когтями во все печёнки-селезёнки.
Проклятие, а до вечера ещё целая пропасть времени!
Да и неужто я последний, самый разнаипоследнейший денёчек на этой распроклятой земле проведу в похмельных муках?..
Я растягивал последние глотки жидкого пива по молекулам-глоточкам, понимая, что с последней каплей придётся уйти — просто так, в ожидании подачек сидели-пропадали здесь уж совсем пропащие зачуханные алкаши. Народу в подвале гоношилось не так уж много — ещё не вечер. Я сидел за столом один, упорно рассматривая на липкой столешнице рыбьи останки и сверкучие обёртки от плавленых сырков.
— Подвинься-ка, парень! — прогудело надо мной.
Я глянул: здоровый мужик с сивой окладистой бородищей и массивным животом уже, не дожидаясь моей реакции, ставил на стол кружки с пивом. Второй, вертлявый тощий глист в круглых очочках и шутовской адидасовской шапчонке-колпаке, подсовывал из-за плеча первого фольговые мисочки с кусками копчёной ставриды и разрезанными пополам сырками.
Я хотел тут же подняться и уйти, но, против воли, бормотнул: «Пожалуйста!», — отодвинулся к сводчатой стене и зачарованно уставился на чужое пиво. Вернее, голову-то я отворачивал, утыкал носом в собственную опустевшую до неприличия кружку, но бедные глаза мои против воли выворачивались-косили из-под очков на жидкие богатства непрошеных соседей. И уж вовсе душа моя заныла-затомилась, как больной зуб, когда вертлявый выцарапал из-под куртки бутылку «Русской» и принялся лягушачьей своей лапкой сковыривать с неё золотистую бескозырку.