Я даже фыркнул — до того отечески заботливую мину скорчил бородатый бандит. Быстрёхонько кинув в сумку папку с рукописями, книгу Антошкина, зубную щётку и остатнюю свою полубутылку, я начал одеваться. Михеич меж тем распочал свою посудину, разлил по стакашкам, развернул газетный сидорок — там оказался хлеб и распластованное на ломти сало с мясными толстыми прослойками. Я на ходу выпил-зажевал, вытолкал медлительного Кырлу Мырлу за порог и бегом помчался на вокзал.
В Москве я не был ровно год. Слегка опохмелившись на вокзале, я отправился бродить по Замоскворечью. Несмотря на ранний зимний час, прохожих, как всегда в Москве, уже хватало. Но люди меня интересовали мало, я жадно смотрел-всматривался в дома, церкви, ажурные решётки оград, лепнину старых стен, а выходя на набережную, долго любовался силуэтом и огнями Кремля. Странно, жить в Москве я не стремился, но страстно любил этот необъятный пряничный город, и при каждой новой встрече с ним всегда долго и гулко колотится сердце моё, фибры души трепещут, кровь шибче бегает по расширенным артериям и венам.
Как же хороши каждый раз эти первые минуты и часы в Москве!
Уже рассвело, когда отыскал я двухэтажный особняк на Пятницкой — издательство «Звон». Я специально особо не торопился: наверняка там у них с утра всякие планёрки-заседания. Да и — к чему лукавить? — я здорово-таки мандражировал: как Пётр Фёдорович воспримет меня нежданного и мой внезапный демарш насчёт сотрудничества?
Я потоптался возле крыльца, проревизировал свои внутренние резервы — маловато! Через два дома — я уже усёк — висела вывеска рюмочной. Бегом туда! В этом бахусном заведении потчевали только импортом. Я всосал полтораста граммов виски, запил кока-колой, закусил сэндвичем с беконом, заплатил рублями по курсу доллара и небрежно бросил бармену, мордатому рязанскому парню:
— О’кей! Сэнк ю! Гуд бай, бэби!
На улице я расправил плечи: ну, вот — совсем другой коленкор! Спасибо дяде Сэму!
Однако ж уже вскоре выяснилось, что благодарил я хозяина ячменного зелья преждевременно и зазря: прямо на пороге издательства мне сообщили убийственную для меня весть — Петра Фёдоровича нет, он уехал по делам в Египет.
Вот тебе, Вадим Николаевич, и Петров день!
— А вы по какому вопросу? — сочувственно спросила издательская девушка, увидав моё вытянувшееся по-лошадиному лицо. — Может, вам главный редактор поможет?
— Нет, главный редактор мне не поможет, — уныло ответил я. — Меня мог спасти только Антошкин…
— Как — спасти? От чего? — вздёрнула бровки добрая девушка. — У вас что-то случилось?
— Случилось… Хотел выпрыгнуть из мышеловки, да вот не получилось… Ха-ха, стихами, как всегда, говорю!
Я кисло улыбнулся «звоновой» девушке, но она, уже почуяв, наконец, аромат виски, согнала участливую улыбку с милых губ, отстранилась.
Я вышел.
На улице между тем посмурнело, повалил мокрый снег. Ну, вот: прямо, как в стандартном романе — по настроению и погодка! Я уныло отправился-поплёлся обратно в висковую рюмочную к рязанскому ковбою…
Потом я бродил-мотался по заснеженно-грязной Москве, пытаясь увидеть знакомые лица, да толку получалось мало — такой уж, видно, выпал провальный идиотский день. На Высших литкурсах — пустынь, ещё не кончились каникулы; Олега Игнатьева в общаге не оказалось — укатил, вероятно, домой. Я отправился по редакциям, но и там знакомые мои в этот день устроили себе отгулы.
Тогда я принялся наобум разбрасывать-оставлять там и сям по редакциям подборки стихов, обдирая несчастную рукопись мою, как липку. Ну, не тащить же её обратно в Баранов! Посеял я стихи свои, мало надеясь на всходы-публикации, в «Литучёбе», в бывшей «Дружбе», ставшей «Россиянами», ещё добавил к прежним в «ЛитРоссии» и — раз уж редакции рядом — занёс-сдал свои опусы даже и в солидный «Наш современник».
Потом я просто бродил по столице. Заглянул в уже ставший чужим мне ДАС, завернул на стройплощадку, где топорщились необъятные строительные леса на месте бывшего бассейна «Москва», в котором и мне довелось однажды зимой поплескаться. Да неужто удастся воздвигнуть на этом месте старый храм, да ещё и всего за два года? Загнули, как всегда, наши расейские начальнички, пустили пыль в глаза, прихвастнули. Привыкли, понимаешь, коммунизм за два десятка лет строить, квартиры всем и каждому за пару пятилеток… Свистуны!
Тьфу ты, да сдались они мне!
К Центральному Дому литераторов добрался я уже по темноте и в изрядном подпитии. Я вовсе забыл-запамятовал, что нет у меня даже и вээлкашных корочек, — попёр напролом. На входе вместо привычной интеллигентной бабуси маячил амбал в галстуке, под которым угадывался, с пьяных глаз, бронежилет. Он глянул на меня вопрошающе, но я так самоуверенно и целеустремлённо рванул к вожделенному буфету, что бронежилетный цербер цэдээловский молча отступил.