Увы, родимый Пёстрый зал, где ожидал увидеть я знакомые писательские лица, рожи и физиономии, был непривычно пуст. Всего человек восемь-десять сидели по углам, общались полушёпотом. Да и то! Буфет являл собою печальную картину: всякие «Смирноффы» и «Распутины», да бутерброды с красной рыбой, икрой и забугорной бужениной — самый дешёвый за пять тыщ! Я занял своё любимое место — в левом от входа углу, принялся общаться со «Смирноффым» и разглядывать на стенах давно знакомые шаржи на известных некогда поэтов и прозаиков, пивших в своё время вот за этим же самым столиком копеечную отечественную водку, закусывавших грошовыми грибками и пьяно рассуждавших о величии русской литературы и своей собственной гениальности…
Никогда мне уже больше не доведётся посидеть в этом уютном зале. Ни-ког-да!
— Я всё это вижу в самый последний раз! В самый наипоследнейший! — твердил и твердил я шёпотом «Смирноффу» в стакан.
Хотелось плакать. Но окончательному расклеиванию души мешал жирный гомон новых русских, оккупировавших Дубовый зал. Теперь они там бал правили…
А какое тебе, чёрт побери, дело, парень? Тебя и раньше туда не шибко-то пускали. Твоя забота теперь одна — вернуться в своё болото, в свои глухие барановские палестины и погулять-попить напоследок от горла.
Гуляй, рванина, от рубля и выше! Расплюйся с этим несправедливым, подлым и вонючим миром…
Гуд бай, бэби!
Глава IV. Как ввязался я в последний и решительный бой
1
Ритм жизни сбивчив-переменчив.
Бывают дни сонные, бессобытийные, а бывают и взрывные, переполненные делами да заботами, когда не успеваешь толком и вздохнуть. Таким вавилонским днём оказалось для меня воскресенье, 18 июня.
Утром, только-только я отчаевничал, слушая по радио про ужасы в ставропольском Будённовске да про кровавого бандита Басаева, мне позвонила вдруг Галина Дементьевна Венгерова:
— Поздравляю, Вадим!
— С чем?
— Как с чем! Скромничаешь? Публикация в «Нашем современнике» — не пустяк. Вчера апрельский номер, наконец, пришёл…
У меня остановилось сердце, потом бухнуло куда-то вниз, в голове затуманилось — я прислонился плечом к стене.
Уж, разумеется, я кинулся к Галине Дементьевне сломя голову за журналом и потом часа полтора терзал-ворошил его — читал-перечитывал родимые, ставшие вдруг такими посторонними, строки, всматривался в собственное фото семилетней давности (его давали раньше пару раз в «Литературной России» к моим критическим опусам), пробежал всех других авторов номера и опять возвращался к своей подборке из шести стихотворений.
Ну, вот и сбылась мечта идиота: я опубликовался в толстом престижном журнале. Когда-то, на заре пресловутой туманной юности, в Сибири ещё, робко мечтая об этом, я говорил себе: вот напечататься в толстом столичном журнале и — умереть!
Да-а-а, так оно и выходит-получается…
Впрочем, думать о мрачном не хотелось. За окном разыгрался на всю мощь жаркий летний день, меня опубликовал «Наш современник». А до срока зловещего ещё почти что целый бесконечный месяц.
Я упаковал-спрятал журнал в дипломат и отправился на традиционные воскресные посиделки в «Оптималист». Собиралось обыкновенно не менее полста человек — самовары, пряники-конфеты, песни, шутки-прибаутки, а порой и пляски под гармонь.
Идиллия!
Мне, с моим кукожистым характером и потугами на интеллигентность, поначалу всё это казалось театральным, ряженым, придуманным, но уже вскоре я сам увлечённо подтягивал своим фальшивым баритончиком слаженному хору бывших алкоголиков про туманы-растуманы, тонкую рябину да мороз-мороз. Впрочем, глядя на этих цветущих сияющих бодрых певунов, даже Шерлок Холмс какой-нибудь вряд ли догадался бы об их ещё таком недавнем угарном и позорном прошлом.
В этот раз я оказался в центре внимания. Леонард Петрович так обрадовался за меня и за себя, за свой клуб, возвернувший в своих стенах к жизни настоящего живого поэта, что зажал меня в угол и уговорил-принудил выступить перед соратниками. Что ж, надо признаться, кочевряжился-ломался я не долго. Соратники и болельщики приняли моё выступление с эстрады, откуда, обыкновенно, Леонард Петрович вещал об ужасах алкоголизма, на ура и даже на бис. Я чувствовал-держал себя этаким Евтушенкой или, по крайней мере, нашим живым барановским классиком Сидором Бучиным.
Домой я приплыл размягчённым, благостным и только-только похлебал супцу из рыбных консервов, как в дверь звякнули. Я в глазок не заглянул — распахнул. И даже вздрогнул — Иринка!