— А ты как здесь? Разве бабушка тебя одну пускает на улицу?!
— Нет, — увела в сторону серые свои глазищи Иринка, теребя пальцами подол короткого светлого сарафанчика. — Она уехала к тёте Вике, а я вот… сюда…
— Н-ну, здравствуй, проходи… Сейчас вот чаю напьёмся, да я отвезу тебя обратно. Бабушка-то волноваться будет.
— Я не для чаю, — упорно разглядывая старый резиновый коврик у порога, произнесла она с какой-то укоризненной интонацией.
— А для чего? — вскричал я. — Что случилось-то?
— Вы… обещали… на кладбище…в тот раз… — шёпотом, с запинкой выдохнула в несколько приёмов она.
— Да! Конечно! Что ж ты!.. Эх! Да я разве забыл? Что ты! Что ты! Зайди… Я сейчас… Мы прямо сейчас и поедем!
Я почти силой втащил засмущавшуюся вдруг девочку в квартиру, усадил на кухне, налил чашку чая, подставил сахарницу. Конфет нет у меня — вот незадача!
Потом, когда я переоделся, уже перед выходом, Иринка заглянула в комнату и как-то деловито, совсем не по-детски констатировала:
— У вас мебель другая…
— Да, другая… — я вдруг смутился. — Да перестань, наконец, выкать — всерьёз прошу! Я для тебя «ты» — поняла?
Иринка кивнула головой.
Уже когда мы шагали по раскалённой улице, она просунула свою махонькую ладошку в мою руку. Я глянул на неё с улыбкой. Она ответила мне сияющим широко распахнутым взглядом.
Сначала мы заскочили на базар, купили шесть белых гвоздик. Затем всё же отправились в обратную сторону — предупредить Ефросинию Иннокентьевну. Её дома ещё не было, но мы оставили записку. Иринка разговорилась, всё чего-то лопотала-рассказывала о своих печалях да заботах — какая-то Катька с ней знаться не хочет, а какой-то Максимка слишком мелкорослый и с ним играть не интересно... И ещё Фунтик стал далеко от дому убегать, и как бы его машина не задавила...
Уже перед кладбищем она примолкла, как-то насупилась, ушла в себя.
Могила Лены на фоне соседних смотрелась сиро — на тех уже появились ажурные оградки, а кое-где и памятнички. Мы с Иринкой подёргали буйную траву на своём холмике, поправили крест арматурный, возложили цветы. Иринка деловито расправила под крестом гвоздики, потом встала рядом со мной, взяла за руку, оторвав от мрачных дум: я невольно перед тем окидывал взором неуютное новое кладбище, присматривая, — где же это и мне доведётся вскоре лежать?..
Иринка вздохнула во всю свою грудку.
— Тётя Вика сказала — памятник маме поставит… А я сказала: папа сам поставит и ещё красивше — с золотыми буковками… Да, папа?
Я смешался.
— Ну…это… Зачем же так строго? Тётя Виктория — родная сестра твоей маме… Мы с ней вместе памятник поставим — самый красивый и с самыми золотыми буквами. Хорошо?
— Хорошо, — легко согласилась Иринка и ещё наклонилась, старательно выпятив попку, поправила покрасивше могильные цветы.
Когда шли уже к троллейбусной остановке, она меня огорошила:
— Папа, а ты теперь совсем-совсем не пьёшь?
— Ну, почему же, — отшутился я, — чай пью, лимонад пью, фанту даже пью.
— Я про водку спрашиваю! — остановилась она и заглянула мне снизу вверх в самоё душу. — Ты совсем теперь не будешь пить? Никогдашеньки?
Я присел на корточки и, в свою очередь, глянул на неё снизу вверх. Отвёл рукой светлые, совсем выгоревшие уже прядки-локоны с лица — как бы погладил.
— Ни-ког-да. Ни капли!
— Тогда, папа, я обратно к тебе жить приду — ладно?
Я поперхнулся, встал, пошёл, по-прежнему держа Иринку за руку. Она тоже молчала — ждала. Я прокашлялся.
— Вот что, Иринка… У тебя вон скоро день рождения, и там мы всё решим — ладно? Осталось меньше месяца. Пригласишь на день рождения-то — а?
Иринка не поддержала игривый тон последних слов, насупливо ответила:
— Приглашу.
И потом уже ни бодрая болтовня моя, ни плитка «Сказок Пушкина», чудом разысканная нами в магазине среди шоколадной импортной дряни, ни денежка десятитысячная на мороженое, объявившаяся в кармашке сарафанчика, так и не смогли её развеселить или хотя бы взбодрить. Такую вялую, полусонную и насупленную я и сдал её на руки Ефросинии Иннокентьевне. Уже на пороге тёщиного дома я обернулся и поймал взгляд Иринки мне вослед. Я даже вздрогнул: столько в этом взгляде было недетской тоски…
Всю дорогу до дому я вышагивал по раскалённой правой стороне улицы, даже не догадываясь перейти через дорогу в тень. Сердце моё пристанывало, мысли в голове кружились и бурлили, душа болела.
Ах, Иринка, Иринка!..
2
Но события этого знойного дня на том не закончились.
У подъезда меня встренул, говоря по-простецки, Пушкин собственной персоной. Вернее, конечно же, — Александр Сергеевич Кабанов, редактор Сосновской районной газеты «Голос» и бывший мой соратник-собутыльник по комсомольскому «Флажку».