А теперь…
Теперь надо наскребать-зарабатывать мозгами целых два миллиона. Почти два. Деньги Валерии я пока в расчёт не брал — чёрт поймёт эту полусонную русалку: что у неё на уме? С кем она? Но у меня своих ещё оставалось почти двести пятьдесят тысяч. Итак, всё равно необходимо полтора миллиона. Вот что творится: жизнь моя стоит дешевле холодильника, всего-навсего — три сотни долларов!
Деньги… Проклятые деньги!
Первым делом я бросился в Дом печати, к писателям. Вернее — к Алевтинину. Он был самым богатым литератором в Баранове, доход ему приносила его издательско-торговая фирма «Книжный трактир». Финансы у него водились-шебуршали. Правда, я уже и задолжал ему целую уйму денег — сто тысяч. И давно задолжал. Но — попытка не пытка! Тем паче, я видел-чувствовал, Сан Санычу нравилась роль мецената, благодетеля и благотворителя.
Как раз в этот день собиралась сходка писательская — собрание. Алевтинин только что возвратился из Якутии, где проходил выездной пленум Союза писателей России, и выступал с отчётом о поездке. Но перед тем он предъявил благородному собранию последние барановские достижения-победы на литературно-публикаторском фронте — «Наш современник» с моей подборкой и новый сборничек Анатолия Остроухова, который только что вышел в «Книжном трактире». Собратья по перу скупо за нас порадовались. Лишь Галина Дементьевна Венгерова, спасибо ей, одарила доброй репликой:
— Пора ребят в Союз принимать!..
Меж тем Алевтинин уже живописал о том, как ели-кушали писатели-пленумцы у гостеприимных якутов на халяву красную икру ложками, пили водку «Посольскую» да коньяки марочные стаканами, как презентовали каждому из них золотые часы, а писательским шишкам московским — даже и с алмазами…
Бедные барановские сочинители сглатывали обильные слюнки и всё ярче-сильнее возжигали взгляды. Я же, слушая про золото да алмазы, думал лишь одно: даст! Надо посильнее попросить, пожалобнее — даст!
После собрания, когда остались самые ещё не старые да крепкие труженики пера, уже раскупорили бутылки и вмазали по первой, подсмеиваясь надо мной и моей минералкой, я вызвал Алевтинина в коридор. Он вышел, прожёвывая сало, сразу полез привычно за бумажником в карман.
— Скоко?
— Вы всегда меня выручали, — скривил жалобную мину я, — а тут дело жизни и смерти!.. Одним словом, в самый наипоследний раз!
— Ну, скоко, скоко? — Сан Саныч прожевал, наконец, сало, деловито распахнул бумажник, поплевал на пальцы.
Мне бросилось в глаза, что делает он это в точности, как Михеич. Впрочем, они и внешне походили друг на дружку: бородами, животами, массивностью, ну, прямо, — братья родные.
— Мне много надо… Миллиона полтора…
— Скоко, скоко?! — Алевтинин раскрыл рот, уставился.
— Я в историю попал, Сан Саныч… Мне срочно надо выплатить два миллиона… А я вам быстро верну. Меня вон Антошкин собирается издать — гонорар будет… Сан Саныч — а?
— Што ты, Вадя! У меня таких деньжищ и нету вовсе. Шутки шуткуешь? Да я по миру пойду, ежели пару лимонов кому отдам. Двести тыщонок могу, а два миллиона… Што ты!
— Ну, хоть двести, — удручённо согласился я. — И на том спасибо!
Алевтинин, уже отсчитывая бумажки, спросил:
— Так што случилось-то? Проиграл, што ли?
— Рэкетиры, — усмехнулся горько я. — Спасибо, Сан Саныч! Пока! На похоронах встретимся.
— На чьих похоронах-то? Какие рэкетиры? — забеспокоился Алевтинин, но я уже спешил к лифту.
Итак, — 750 тысяч есть…
В следующее воскресенье, прибыв на чаепитие в «Оптималист», я всё же решился-настроился на дикий поступок — попросить у Леонарда Петровича. Впрочем, я заикнулся только о двух-трёх сотнях тысяч. Он глянул на меня испытующе сквозь роговые очки, понимающе покачал головой.
— Пьяные долги, не так ли?
— Пьяные, — удручённо кивнул я повинной головой.
— Требуют, угрожают?
— Требуют-угрожают.
Лифанов ещё покачал головой, подумал.
— Ну, что ж, пьяные они или не пьяные, а выплачивать надо. Тем более, что такого больше не повторится с Вадимом Николаевичем, не так ли? Жить будем? Жить!
— Да какой разговор! — в нетерпении вскричал я.
— Так… Сейчас, с собою у меня таких денег нет, а в следующее воскресенье вас устроит?
— Да-да, в следующее ещё устроит!
— Я принесу двести тысяч — больше, простите, не имею возможности…
Оставалось отыскивать-клянчить где-то ещё больше миллиона. Где? У кого?..
Делать нечего — подался к тёще. Ефросиния Иннокентьевна пристально заглянула мне под очки: запил вновь, что ли?