— Да нет же! Я не пью больше и пить не собираюсь. Мне деньги нужны на дело, на срочное дело.
Увы, бывшая тёща сама переживала семейный экономический кризис. Без Лены дела её домашнего колледжа пошатнулись, прибыль истоньшилась. Она смогла мне отстегнуть от семейного бюджета только полсотни штук. Курам на смех!
— А Виктория? Может, у неё попросить? — с надеждой уцепился я за последнюю соломинку.
— Так Виктория наша с Шуркой отдыхают на Багамах, уже вторую неделю, — «обрадовала» Ефросиния Иннокентьевна. — Да она и не дала бы.
Это уж точно! Тупик полнейший.
— Могла бы и Иринку на Багамы взять, — проворчал я.
Что делать — я не представлял. Попрощался уныло с тёщей, с Иринкой, поплёлся прочь. Иринка догнала меня, уже во дворе, горячо зашептала:
— А я ничего бабушке не сказала про мебель — ничегошеньки!
— Про какую мебель? — не понял я.
— Ну, про другую мебель, в квартире-то нашей.
— А-а, молодец! Настоящая пионерка! — засмеялся я, взъерошил ей волосы. — Бабушке пока, и правда, не обязательно это знать.
Уже на тротуаре, вдогонку мне, Иринка пискнула:
— В час дня у меня день рождения-то! Не забудь, папа!
— Не забуду, что ты! — крикнул я. — Разве я из таковских?
Иринка помахала мне ладошкой, прощаясь. Длинная, тонюсенькая, загорелая…
На углу я ещё раз обернулся, чтобы увидеть её в последний раз.
Может быть, в самый последний…
5
Так что же, что же мне делать?
Дома я плюхнулся в кресло, подпёр тяжёлую голову рукой и так, в позе роденовского «Мыслителя», просидел до темноты, лишь от времени до времени вскакивая для пробежки-промера диагонали комнаты. Где же, у кого урвать-вырвать взаймы денег? Один миллион! Погибать из-за одного паршивого лимона!..
Гадство!
Нет, смерти как таковой я не боялся. У нас у каждого Смерть всё время находится за левым плечом, на расстоянии вытянутой руки. Мною давно и прочно впитана-впечатана в мозги, осмыслена, пережита и воспринята полностью расхожая философская триада: все люди смертны; я — человек; следовательно, я — смертен. Не умирать страшно. Умирать так глупо, бессмысленно, по-дурацки не хочется.
Притом, ссаднит-терзает сердце ожидание и безысходность. Я уже не раз за свои сорок с небольшим заглядывал в пустые глаза Смерти. Я тонул, я угорал, я разбивался на мотоцикле… Однажды, когда я пахал на стройке, мне на голову обрушилось бревно с лесов, благо, что — вскользь… Был и вообще дикий случай: я уехал, юнцом ещё, на попутке в соседнее село к подружке. Я был поддатой, мы с ней вдрызг разругались, я психанул и отправился обратно домой. Две-три попутные машины не остановились, и я в своих ботиночках пижонских и пальтеце отмахал по зимней ночной дороге 30 кэмэ. Стоял-звенел морозец градусов в двадцать пять. Я обморозился, чуть не свалился на дороге, обессилев. Но самый ужас испытал я уже дома, проснувшись под вечер и прочитав в местной газете, что по округе рыскает залётная стая волков, — они уже задрали старика и ребёнка…
Мне было тогда семнадцать, и умирать не хотелось.
Но я не о том. Я о том, что все те, прежние, смертные ситуации сваливались на меня нежданно, вдруг, они случайны — даже и та нелепая история, когда я вены себе вспорол. На этот же раз смерть — ожидаема. Ещё несколько дней я буду думать и думать о ней, готовиться, ждать, я буду подгонять или, наоборот, стремиться удержать время и, в конце концов, могу не выдержать — свихнуться, сойти с рельсов, впасть в истерику… Даже великий Цезарь воскликнул однажды: единственное, что должно быть неожиданным в жизни — это смерть!
Я же её жду-ожидаю — вот в чём тяжесть и ужас.
Не хо-чу!
Через несколько дней с распухшей от тяжких дум головой я дошёл до того, что нестерпимо захотелось мне выпить. Ну, прямо невмоготу! Я и дневник взялся опять ежедневно строчить, да пространный — по две-три страницы. Твердил-повторял вновь и вновь, как молитвы, формулы самовнушения:
У меня сильная воля и твёрдый характер — я навсегда прекратил употребление алкоголя — я начал новую трезвую жизнь — я уверен в своих силах — я радуюсь моей новой жизни без алкоголя…
Я радуюсь!
Увы, хотелось выпить. Хотелось вмазать. Хотелось нажраться. Хотелось унырнуть в тёмные глубины наркоза да поглубже…
И тогда как последнее остановительное средство я решил-придумал совершить акт душевного онанизма. Я отправился в подвал-пивнушку, спустился по щербатой заблёванной лестнице в вонючую угарную преисподнюю, уплатил в кассе за баночку кока-колы, взял её, раскупорил, присел за стол и принялся пить-попивать, посматривая вокруг себя.
И уже через пару минут горячая волна блаженства прокатилась внутри меня сверху донизу, очищая мозги, душу и желудок от дурацких желаний. Это было похоже на то, как однажды в детстве, лет двенадцати, я додумался в период, когда ни единый зуб у меня не болел, припереться в районную поликлинику, усесться в страдающей очереди к зубному кабинету и целый час наслаждаться. Вокруг меня кривились, пристанывали, плакали, держались руками за щёки и челюсти, а я сидел и лыбился от невыразимого удовольствия: мне не надо сейчас идти к врачу, у меня не болят зубы!