Еле я его угомонил.
В четверг, 13-го июля (вот уж в точку — поганое число!), ближе к вечеру вспорол тишину в квартире телефонный звонок. Что это они раньше срока загоношились? И точно — звонил Михеич:
— Ну, как, парень, головка-то бобо? — тон добродушно-игривый.
— Не «бобо», — сухо оборвал я.
— Так и не пьёшь, дурачина?
— От дурака слышу!
— Ого! Сразу кошки в дыбошки! Вот оно по-каковски теперь? Ладненько… Скажи тогда — документ на квартиру справил?
— Справил.
— Ну, так — в субботу, как договаривались. Я за тобой Валерку на машине пришлю, часиков в десять — как темнять зачнёт.
— Зачем за мной присылать, да ещё так поздно? Я никуда не поеду… У меня, здесь, всё и обговорим.
— Ты чего, парень, белены объелся? Мы ж договорились — квартирёшку твою меняем на другое жильё. Вот и глянешь жильё-то сразу. Здесь и денежки — весь остаток — получишь, три лимона. Как договаривались. Не боись, парень, дело — верняк. В субботу, одним словом, в десять вечера, жди.
И он прервал связь.
Вот так да! Ситуация сгущалась. Я-то надеялся в родных стенах от них как-нибудь отбиться-отмахаться… И Валерия в машине явно не одна будет, — значит, Митю могут бортануть… Чёрт, опять тиски сжимаются, капкан лязгает-захлопывается!..
Снова зазвонил телефон. Ага, сейчас я и откажусь напрочь, дескать, не поеду и всё…
Звонила Марфа Анпиловна — супружница Мити Шилова. Я чуть не грохнулся от изумления.
— Неустроев, ты, что ли? — бас её был странен. — Неустроев, с Митей беда… Он тебя требует… Он в областной, в хирургии…
В виде исключения меня, хотя уже было очень поздно, пропустили в палату. Митя лежал на крайней койке у двери. Правая рука у него заканчивалась сплошной белой куклой, из бинтов торчал одиноко лишь указательный палец. Белела повязкой и голова — виднелись только нос, губы да блестели глаза.
Митя увидел меня и заплакал. Я сел к нему на краешек постели, положил руку на грудь.
— Ну, ну же, земляк! Чего ты? Звание сибиряка позоришь — перестань! Могло быть и хуже — радуйся…
— Да — радуйся! Как я теперь рисовать буду, а? Напрочь пальцы-то оторвало, напрочь! У-ух, мне б того гада найти!..
Марфа мне уже поведала по телефону эту безобразную нелепую историю. Митя сбрил бороду и усы — то ли надоели они ему, то ли знаменитому однофамильцу подражать вздумал. Вот и отправился он накануне в универмаг купить для повседневности электробритву. Выбрал, конечно, отечественную, да ещё и в Сибири отштампованную — «Бердск». Продавщица пригласила в подсобку — испытать-проверить. Митя, как рыцарь галантный, не дозволил ей трудиться, сам взялся бритву подключать. Только штепсель законтачил — «Бердск» рванул не слабже мины иль гранаты-лимонки. Мите оторвало четыре пальца на правой руке, лицо изрешетило и живот. Продавщица отделалась лёгкими царапинами и сильным испугом.
По горячим следам, оказывается, уже выяснили и суть дела. Однажды в одно из окраинных сёл губернии на имя местного участкового пришла посылка из Баранова. Милиционер, опытный мужик, повертел на почте ящичек, почитал незнакомую фамилию отправителя и от посылки отказался. Она прибыла обратно в областной центр, отлежала на почте положенное, была вскрыта по акту, и всё её содержимое, как и предусмотрено инструкцией, передали в госторговлю. Среди прочего барахла в зловещей посылке и оказалась бритва-бомба. Дожидалась она беднягу Митю аж полгода — обыкновенно ведь за импортом народ гоняется…
— Ничего-ничего, Митя, — успокаивал я друга, — я же вон живу с одной рукой.
— Да-а-а, — плаксиво возразил Митя. — у тебя левой нет… А как мне, художнику, без правой?
— Ты же не хуже меня знаешь, что и левой рукой рисуют, и ногами, и даже зубами. Переучишься! А ценность твоих полотен даже возрастёт — вот увидишь. Это ж — редкость! Ты радуйся — глаза уцелели. Для художника, по-моему, глаза поважнее руки — разве не так?
— Точно! Я если б чуть ещё наклонился, точно б глаза повышибало! А что, и правда, я и раньше, когда рука правая уставала, левой подмалёвку делал…
Митя так приободрился, что всхохатывать начал, про спиртное поминать («Вмазать бы сейчас чуток!..») и даже шуточки шутить:
— Я теперь, — он выставил уцелевший перст, — начальником могу заделаться или партийной шишкой: верной дорогой идёте, товарищи!..
И уж когда меня выпроваживать перед отбоем взялись, он спохватился-вспомнил:
— Вадя, а как же — суббота? Как же ты без меня?
— Да не волнуйся, — успокоил-соврал я, — они мне ещё месяц отсрочки дали. Так что ты ещё мне подмогнёшь…
Марфа Анпиловна, когда мы вместе шагали по темноте к троллейбусу, дважды назвала меня Вадимом Николаевичем и на «вы».