В моём доме.
Вместо эпилога
И был вечер, и было утро.
Отправляясь, уже ближе к обеду, на улицу Энгельса, я заскочил в Дом торговли и разорился на куклу Барби, — Иринка не раз о ней поминала в своём лепете.
Валерии же я ещё утром подарил экспромт, — а что более ценного может подарить поэт? Я, завернувшись в простыню, как в тогу, влез на стул и торжественно начал декламировать:
В День ангела обычно поздравляют,
Желают много счастья, долгих лет.
Обычай этот издревле все знают,
И я нарушить не хочу его, о — нет!
Тебя, Валерия, сегодня поздравляю
С великим этим днём в твоей судьбе!
И искренне, от всей души желаю
Ещё сто тридцать лет прожить тебе!
А что? Наука скоро это сможет,
И будешь жить ты, молодея с каждым днём.
И вспомнишь предсказание, быть может,
Со мною встретившись, со стариком.
А я прошамкаю, качая головою:
«Валерия, шкорее дай ответ —
Ты помнишь, как была со мною?»
Ты бровки изогнёшь: «Не помню, нет!..»
— Неправда, Вадим! — прервала со смехом Валерия, стаскивая меня со стула и обнимая за шею. — Чтобы я тебя забыла даже и через сто лет?!
Валерия со вчерашнего дня словно очнулась от спячки — была жизнерадостна, порывиста, смешлива…
Пока я ходил за Иринкой, Валерия, без моего ведома, сбегала в город, притащила вновь целую охапку обоев.
— Да ведь сегодня у вас у обеих дни рождения! — вскричал в притворном негодовании я. — Не работать надо, а праздновать, веселиться и торт «Рыжик» лопать!
— Ничего страшного, — непреклонно отрезала Валерия, уже готовая к трудовым подвигам — в моей розовой рубашке, играющей роль минихалатика, и с лентой-повязкой в волосах. — Вот создадим себе уют — это и будет праздник, тогда и «Рыжика» на стол. Правда, Иринка?
Иринке я по дороге уже пояснил-рассказал, что в доме у нас она увидит одну хорошую, добрую и улыбчивую тётю, что этой тёте Валерии, или лучше — тёте Вале, негде пока жить, у неё нет ни мамы, как у самой Иринки, ни даже папы…
Иринка на вопрос Валерии, прижимая Барби к маечке, неуверенно и смущённо улыбнулась...
Уже когда отодвигали диван от стены, я вдруг вспомнил:
— Валь, а как же с мебелью? Мебель-то — его!
— Обойдётся! — нахмурилась Валерия. — Он мне обещал на день рождения и к свадьбе квартиру подарить… Вот пускай теперь хоть мебель подарит — за всё, за прежнее…
— Мебель — к свадьбе? — переспросил я.
— К свадьбе! — с каким-то даже вызовом глядя мне в глаза, повторила Валерия.
Я глупо, как школяр, ухмыльнулся. А сердце горячо и сладко завозилось в груди, заволновалось… Ну, что ж! А почему бы и нет?
Потом, профессионально и споро намазывая обои, я смотрел-посматривал на своих женщин-девочек. Валерия с табурета, опять мило и бесстыдно сверкая трусишками, тянулась, разглаживала обои под потолком, подсказывала что-то Иринке. Та, уже с ног до головы перемазанная клеем, возюкалась на четвереньках внизу, приглаживала край обоев над плинтусом, что-то озабоченно лопотала.
У меня вдруг — ну прямо-таки ни с того ни с сего! — навернулись слёзы на глаза.
— Ничего-ничего, — прошептал я, всхлипнув, сам себе. — Ничего, всё будет хорошо…
Главное — не пить!
Послесловие и комментарий
Этот роман-исповедь, который вы только что прочли, попал мне в руки в виде толстенной рукописи — две картонные папки, набитые под завязки и соединённые-перетянутые шпагатом в единый увесистый пакет. Вручил мне его автор, Вадим Неустроев, уже перед самым уходом из этой жизни…
Тьфу! Получилось двусмысленно и мрачно. Нет, Вадим, слава Богу, жив и здрав, но не так давно он действительно покинул сей грешный мир и удалился в один из вновь открытых монастырей в соседней области. В какой именно — он просил не уточнять, дабы избежать ненужного любопытства со стороны читателей после выхода романа в свет.
Думаю, ничего удивительного в том, что Вадим решил постричься в монахи — нет: проницательный читатель обратил, конечно же, внимание, как часто автор повествования поминает имя Господа, как явственно ощущается в повествовании его тяга к исповеди, покаянию, очищению…
Ничего удивительного нет и в том, что, уже решив отключиться от мирских суетных забот, Неустроев думает-мечтает о публикации романа, о каких-то читателях (то есть — о славе) и т. п. Увы, все мы, а особливо люди пишущие, творческие, слабоваты в этом отношении: нам мало выплеснуть-излить свою душу на бумагу, ещё и хочется, чтобы эту нашу выплеснувшуюся обнажённую душу разглядели-оценили сотни, тысячи, а ещё лучше — миллионы людей.