Я смял почти полную пачку «Явы», шмякнул об пол.
— Кто. Такой. Этот. Москвич. С квартирой. А?!
— Перестань! — уже всерьёз попросила она, натягивая поспешно одежду. — Я думала — ты умнее.
— Нет! Не-е-ет!! — взревел я, хватая её за плечо, сдавливая железно косточки. — Ты скажешь мне всё! Кто этот «обаятельный» жених? Кто, я спрашиваю, ну?!
Ещё чуть и я впервые в жизни ударил бы женщину кулаком по лицу. Я ненавидел её до бешенства.
Но тут в комнату влетел Аркадий.
— О, пардон! — он сделал вид, будто сконфузился.
Лена, медленно, вихляя задком, натянула до конца брюки, презрительно хмыкнула:
— Ничего, Аркаш, Вадим Николаевич не из ревнивых — смотри на здоровье. Впрочем, я уже ушла. Гуд бай, май лав, гуд бай!
И — ушла. Я в уже захлопнувшуюся дверь крикнул фальцетом:
— С-с-сука!
— Все они — суки, — философски заключил Аркадий и предложил. — Ну, что, надо бы скинуться? Чего-то тоскливо и скандально на душе.
Аркашке в последнее время не везло с бабами: после Вальки-профуры он так и не мог пока подобрать себе партнёршу по душе и по телу.
Ух и надрызгались мы с ним в тот вечер — до положения риз. В пьяном угаре я, помню, жирно реготал и вскрикивал от радости: мол, вот она — свобода! А то совсем голову потерял, дурак! Да было бы из-за кого! Шлюшка маломерная! Акселератка с диагнозом — бешенство матки! Проститутка малолетняя!..
— Такоси! Такоси! — непонятно на каком диалекте поддакивал-соглашался Аркаша.
— Аркадий, друг! — вопил я, обнимая товарища. — Нам о дипломе надо думать! Пора прощаться с этим борделем по имени ДАС!.. Да-с, Аркадий, а? Да-с?
— Такоси! Такоси! — лепетал уже тёплый Аркадий, никак не воспринимавший мой замечательный каламбур.
«Чёрт с ней! Пускай с кем хочет трахается!» — трезво подумал я, проваливаясь в пьяный угарный сон.
Счастье не в трахе!
4
И вообще — человек сам кузнец своего счастья!
Я настолько был взбешён и серьёзно настроен, что, опохмелившись с утра пивком, заботливо припасённым Аркашей, побежал на почту и послал редактору «Славы Севастополя» депешу: «ПРОШУ ПРИСЛАТЬ ЗАЯВКУ НА МОЁ РАСПРЕДЕЛЕНИЕ ВАШУ ГАЗЕТУ ВАДИМ НЕУСТРОЕВ».
Когда я возвращался в общагу, прихватив в торговом центре «Черёмушки» бутыль крымского портвейна, я столкнулся на вахте с ней, с Леной. Я скрутил себя, смял, заставил пройти мимо и молча. Она приостановилась было, но тут же вздёрнула нос и зацокала каблучками сапог, ушла, не оглядываясь.
Впрочем, голова моя в тот момент разрывалась ещё, помимо похмелья, и от другой заботы. Я налил другу Аркадию полный стакан доброго портвеша и попросил оставить меня на часок одного. Предстояло тяжелейшее дело — написать письмо Лене той. Я, как последний свинтус, трусливо не ответил на два её послания, всё оттягивал. Больше того, она вызвала меня на переговоры, я не пошёл…
Как же теперь? Что написать? Как оправдаться? Ведь это было наваждение. Ведь не собирался же я жениться на этой?.. Нет, конечно! Всё равно рано или поздно всё бы кончилось… Мне нужна та, та Леночка! Милая, родная!.. А что если написать, будто срочно домой ездил — там несчастье… А что там, дома-то, случилось?.. Ещё накаркаю! Нет, надо писать всё как есть. Лена, та Лена, она же умница и у неё сердце умное. Она поймёт и простит. У неё же душа — ангельская… Как же писать-то?..
Когда бутыль опустела, в голове у меня творился шарам-бурум, а на листе бумаги — ни строки. Ладно, завтра переговоры закажу — по телефону легче объясняться. Или вот что: рвану-ка после сессии в Севастополь и — все дела! Стало чуть уравновесистее на душе, а тут и друг Аркадий подоспел с какой-то новой чувихой, загомошился праздник знакомства устроить, деньги из портмоне достал. Что ж, я согласился прогуляться до магазина, пока эти голубки поближе познакомятся.
Потом мы пили. Девчонка эта — Анжелика вроде? — уже высасывала из Аркаши поцелуями все соки, я их лобзания одобрял-приветствовал. Они вскоре рысцой рванули в туалет-ванную — так уж им невтерпёж приспичило, а я сел на свою (на нашу с Леной!) койку, обхватил голову руками и подумал: ну и что?..
Тоскень и неують. Я задел что-то пяткой, нагнулся — её старенькие, домашне-общаговские тапочки с помпонами. Малюсенькие донельзя — кукольные. Я схватил их, пьяно всматриваясь в темнеющий отпечаток её ноги на светлой стельке, и вдруг приник жадно, вдохнул, ища знакомый запах, и начал целовать, целовать, целовать…
Из ванной доносились то вскрики, то хохот. Я рванул дверцу шкафа, содрал с плечиков белую рубашку, повязал галстук, напялил парадно-выходной и единственный свой костюм-тройку, торкнулся в ванную.
— Эй, ребята, прервитесь на минуту — мне срочно!