Они вывалились — раскрасневшиеся, весёлые, взбудораженные.
— Подпёрло? — подкузьмил по-свински друг Аркаша.
— Да ну тебя! — мне было не до шуток.
Я быстренько почистил зубы, тщательно причесался и решительным шагом потопал на третий этаж. Постучал в 307-ю.
— Да, войдите, — её голос.
Я вошёл. В комнате было двое — Лена и какой-то вахлак нечёсаный в узеньких синих очках, залатанных джинсах и майке с четырьмя портретами и надписью «THE BEATLES». Лена — в своём милом изящном комбинезончике вельветовом. Всё чин-чинарём, скромно — сидят, чай пьют. Она мне вдруг, против ожидания, страшно обрадовалась, вспыхнула. И я вместо того, чтобы опять взревновать и на дыбы подняться, возликовал и воспарил.
Мне был предложен стакан чаю. Я с церемонной благодарностью его принял и, прихлебывая сей благородный напиток, вступил в светскую беседу. Мальца патлатого задавил я в пять минут. Он чего-то вякнул там про экзистенциальное понимание жизни, упомянул Жан-Поля Сартра, блеснув при этом умно очочками. Ну я и выдал!
— А вы помните, ещё Гуссерль был не совсем прав, утверждая, что жизнь есть существование? Не вполне согласен я и с Кьеркегором, считавшим жизнь выше существования. И уж совсем не прав Ортега-и-Гассет, отрицавший жизнь вне существования. Мне кажется, ближе к истине Монтень и наш блаженной памяти отец Павел Флоренский, которые утверждали: жизнь есть жизнь.
Я глянул проникновенно в глаза очкарику и утвердительно спросил:
— Надеюсь, вы согласны?
Тот, бедолага, уловив издёвку, занервничал, взялся что-то лопотать о многомерности философии общения. Лена, нимало его не стесняясь, подошла ко мне, обхватила голову мою руками, улыбнулась глаза в глаза, сочно поцеловала в губы и прижала лицом к груди.
— Умница ты моя!
Парнишка моментом куда-то слинял.
— Это тот, который очень хочет жениться?..
— Да ну его! — досадливо прервала Лена. — Ещё молоко на губах не обсохло… Пойдём к тебе, а то соседки сейчас припрутся.
Аркаши с Анжеликой, хвала аллаху, не было. Мы разделись, быстро, нетерпеливо, как в первый раз, и нырнули в постель. От блаженства, от счастья, от неожиданности случившегося я чуть не терял сознание.
— Лена! Леночка, я люблю тебя! — бормотал я непривычную для себя фразу, и я говорил правду.
Когда мы, истомлённые, лежали, откинув одеяло, и курили в темноте, Лена меня убила.
— Ты знаешь… Могла бы не говорить, но скажу: я ведь тебе изменила.
— Ха! Ну и шуточки!
— Какие шуточки, — голос её был твёрд и ровен. — Я вчера, после концерта, что ты мне закатил, ужасно разозлилась, взяла, да и позвонила тому москвичу с квартирой. Его Максом зовут, он с третьего курса. Он давно уже в гости приглашал, клеился. Обрадовался, конечно. Ну, я и поехала. Вот и всё.
— Как всё! — подскочил я на постели. Её будничный тон ставил меня в тупик. — Ты что же, прямо так сразу и отдалась ему?
— Почему сразу. Сначала коньяку выпили, потом слайды начали смотреть, на потолке — легли для этого… Ну и… Что ты как маленький!
— А родители? — я всё ещё не хотел смиряться.
— Какие родители? Парню двадцать шесть уже — один живёт.
Я отвалился на подушку и принялся бурно, по-киношному, дышать. Я не знал, что надо делать — опять разбежаться-рассориться?
— Ну, зачем, зачем?
— Сам виноват. Учти, ещё раз концерт мне закатишь, я и вот этому рохле Федюне отдамся — будешь знать!
— Но как же, как ты теперь собираешься, а? И с тем, и со мной? — я уже городил-спрашивал всякую чушь, голова не соображала.
— Да за кого ты меня принимаешь? — поджала она губы. — Он оказался грубым и здоровым мужиком. Представляешь, с первого же раза начал переворачивать меня, сзади пристраиваться… Тьфу, вспоминать противно!
Я заскрипел зубами, приподнялся на локте, пытаясь увидеть-рассмотреть в густом полумраке её глаза. Сердце моё колотилось от бешенства — это уже запредел. Говорить что-либо — бессмысленно. Бесполезно. Я опять откинулся навзничь, зажмурил глаза, стиснул зубы и принялся задавливать-давить злые позорные слёзы. Проклятье! Ну зачем свела меня Судьба с такой… такой… И заставила её любить…
Я понял-убедился окончательно и бесповоротно: я её люблю! Чёрт побери и её, и меня, но я её люблю!
Люблю постыдно и клинически.
5
На этот раз роман наш безоблачный не продлился и трёх суток.
Выпадает порой такой чёрный день в жизни человека, когда всё идёт с утра кувырком да наперекосяк, и к вечеру утверждается в душе одно только желание — удавиться или вены вскрыть. Утром, спозаранок, мы рассорились с Леной из-за пустяка: оба спешили на факультет, взвинтились — она меня подъязвила, я подпустил ей «дуру». Поехали в школу порознь.