Мне в этот день предстояло сдать зачёт по научному коммунизму и экзамен по истории советской литературы. Если за экзамен я не волновался, то зачёт дурацкий заранее бесил. Ну и, конечно, попался вопросик ещё тот: «”Малая земля” Л. И. Брежнева — новый этап в развитии теории и практики научного коммунизма». Преподаватель — деловой доцент со странной фамилией Локон — на семинарах позволял себе усмешливые комментарии к преподаваемому им предмету, но во время сессий его как подменяли: в зануду превращался, гад.
Я всё же попробовал отвильнуть.
— Геннадий Семёнович, — конфиденциально, косясь на второго экзаменатора, предложил я, — вы же знаете, что я просмотрел этот шедевр, содержание знаю — давайте не будем время тратить, а?
— Нет-нет, — с ухмылочкой, но вполне деловито оборвал Локон, — попрошу подробнее и с собственными выводами: в чём же состоит эпохальное значение произведения товарища Леонида Ильича Брежнева?
Сволочь конъюнктурная! Пришлось мямлить-пересказывать, припоминать подвиги полковника-стратега — вымучивать зачёт. Эта дурацкая «Малая земля» уже в который раз меня достала!
Ещё когда я после первого курса проходил практику в многотиражке ЗИЛа «Московский автозаводец», случился политический анекдот. Буквально на третий день практики дежурный по номеру попросил меня посмотреть-сверить вместо него оттиск одной полосы — ему позарез приспичило отлучиться в рюмочную. Я и посмотрел, я и сверил. Как раз на этой странице тискалось начало этого эпохального шедевра советской соцреалистической литературы: перепечатывали «Малую землю» якобы по бесчисленным горячим просьбам тружеников завода. Я принялся читать врезку от редакции, и глаза мои ополтинились: «посредственный участник Великой Отечественной войны товарищ Леонид Ильич Брежнев делится своими воспоминаниями…»
Я кинулся к своему завотделом, а тот от души всхохотнул: эх, мол, чему вас только на журфаке учат — деревня! Там же частица «не» будет — «непосредственный» — и её, эту частицу, позже, ручным набором вставят. «Фонарик» называется на журналистском сленге — запомни, мол, студентик…
На следующий день зиловские работяги развернули родимую многотиражку и кто со страхом, а кто и с наслаждением узнали-вычитали о «посредственном участнике» минувшей войны. Редактора «Автозаводца» разжаловали в простого парторга цеха, ответсека и того дежурного рюмашечника турнули из партии и с работы. А я потом жарко доказывал на факультете, что я не верблюд…
Мои надежды на очищающий экзамен меня подбадривали. Литературу я всегда сдавал с ходу и на «отл.». Вот и на сей раз, мельком глянув на вопросы, я тут же вызвался отвечать. Экзаменаторша — сухая, без определённого возраста и без ярко выраженных половых признаков дама, известная в узких кругах литературовьедка Полина Абрамовна Серая — слушала мои рассуждения о борьбе литгруппировок в 20-е годы вполуха, записывая что-то своё в тетрадь. Когда же я перешёл ко второму вопросу — «Поэзия Н. Рубцова в контексте времени» — вдруг оживилась, заволновалась, принялась сбивать меня. Да что случилось-то? Я начал сам горячиться, доказывать своё, но ей ответ мой явно не нравился.
— Вы слишком преувеличиваете талант этого поэта, — наконец сухо подытожила докторша филнаук. — Он далеко уступает, например, Пастернаку или Мандельштаму. Журналисту необходимо разбираться в поэзии.
— Но как же! — вскричал наивно я. — При чём тут Пастернак с Мандельштамом? Хорошие поэты! Но в связи с Рубцовым сразу всплывает в памяти имя Сергея Есенина, его «тихая» поэзия…
— Это у Есенина-то тихая поэзия? — голос окололитдамы стал ещё суше. — Довольно.
Она склонилась над моей зачёткой и нервно что-то в ней накорябала. Я взял, глянул — «хор.».
— П-п-позвольте, — я даже начал заикаться, — но у меня никогда по литературе не было четвёрки — это невозможно!
— Теперь есть, — она смотрела на меня холодно и даже с ненавистью.
И вдруг до меня дошло, я понял сердцем: не меня она так ненавидит — Рубцова с Есениным! Вот тебе и профессор русской литературы…
В ДАС я приехал с огнетушителем «Кавказа» в портфеле. Аркадий уже кейфовал дома — довольный и вполпьяна: огрёб зачёт по коммунизму и привычный трояк по лит-ре. Гуляй, ребята! Ленка пока не появлялась, да я и предчувствовал — ссора-обида опять затянется, и сегодня Елену Григорьевну вряд ли стоит ожидать. Да и дьявол с ней! Где-то задержалась и Аркашина Анжелика — совсем не королева Франции. Мы пустились в загул вдвоём.
И вот тут я получил оглушительный, жестокий удар ниже пояса… В прямом смысле! У меня вдруг обнаружилась-проявилась глазная болезнь: приспичило отлить паршивый ядовитый «Кавказ», и только я приступил к процедуре — глаза мои от боли полезли на лоб. Я глянул на себя в зеркало этими выпученными идиотскими глазами и мгновенно понял — влип. Это точно, как ещё её именовали в студенческом фольклоре, — птичья болезнь: не то два пера, не то три пера.