Я взвыл. Кинулся из ванной к Аркаше: что делать? Как быть? Аркадий был по этой части уже дока: он вместе с первым опытом любви подцепил тогда, на первом курсе, от мясистой Лизаветы и подарочек. Аркаша осмотрел-обследовал меня и философически резюмировал:
— Мужик всё должен испытать. Да-а-а… Теперь слушай сюда: первым делом — пить нельзя. Ни грамма! А завтра — к Лазарю Наумычу в диспансер.
Я кинулся искать эту стерву. Клянусь, я бы тут же на месте убил её! Но Бог её в тот вечер спас — она не ночевала в ДАСе.
На следующий день, прибежав из больницы, уже с первым бициллиновым зарядом в заднице, я ворвался в 307-ю. Она спала сладко, уткнув нос в подушку. Я сдёрнул одеяло.
— Одевайся!
Девчонка-соседка из своего угла молча испуганно смотрела. Эта же тварь попробовала куражнуться: спать, мол, хочу — отстань.
— Одевайся, — без крика, страшно повторил я.
Лицо моё, я чувствовал, побелело насмерть. Она испугалась. Молча вскочила, накинула халат. Я схватил её цепко за руку, поволок из комнаты, по коридору, вверх по лестнице — она чуть не падала, теряя сабо. Встречные дасовцы шарахались от нас. Я отпер дверь, втолкнул её в комнату, повернул ключ на два оборота, скрестил руки на груди и молча начал на неё смотреть. Она вдруг испугалась всерьёз, прижалась лопатками к шкафу.
— Ты чего, Вадь? Я у родственников ночевала… Правда, правда!
Я разлепил пересохшие губы, прохрипел:
— И ты на этот раз от родственников уже сифилис мне привезла?
— Какой сифилис? — распахнула она глаза. — Ну и шуточки!
— Шу-точ-ки?! — взревел не своим голосом я и схватил со стола прикрытый газетой охотничий складной нож. Мы им безобидно чистили картошку и резали хлеб, но лезвие у него мощное, широкое — убойное.
— С-с-сука! — я наотмашь замахнулся…
И в этот миг я увидел её глаза — заспанные, ненакрашенные, детские, переполненные недоуменным страхом. Она смотрела почему-то не на лезвие, а прямо мне в лицо. Бледность высветлила скулы. Рот её начал приоткрываться для последнего предсмертного крика…
Что-то дрогнуло во мне. Но движение руки уже началось, убийственный удар остановить уже было нельзя.
Я дико взвизгнул, бросил левую руку, ладонью вниз, на плоскость стола и — ударил.
Нож с хрустом вошёл в мою плоть, пробил её насквозь, пригвоздил к дереву. Брызнула кровь.
Я тупо смотрел на перламутровую рукоять — она покачивалась.
Лена вскрикнула и закрыла лицо руками.
Глава IV. Как я потерял и руку, и голову
1
Утром, уже в девять, мы с ней были в вендиспансере.
Всю дорогу, два квартала, вышагивали молча: я впереди, она сзади. Я знал: теперь я не скажу с ней ни слова, ни полсловечка что бы ни случилось — уже бывали в моей жизни случаи, когда неделями я, психанув, не разговаривал с родной матерью. Я ещё накануне замолчал, когда она, Лена, бросилась было ко мне с лепетом, слезами, руку раненую хватать начала. Я только процедил: «Завтра к девяти идём в больницу вместе», — и вывел её за порог.
В коридоре венерической лечебницы, несмотря на столь ранний час, уже толпились жертвы своего темперамента обоего пола. Я сел в мужскую компанию-очередь, Лена пристроилась напротив, среди баб, бабёнок и девах. Там сидели сучонки и моложе её — совсем школьницы-семиклашки. Впрочем, кожных хворей на свете немало, бывают заразы и безрадостные. Лена сидела, уткнувшись взглядом в затёртый пол, уши её горели. Она была без косметики, гладко причёсана, в длинной тёмной юбке, белой кофточке с глухим воротом: ни дать ни взять — воспитанница института благородных девиц. Над её головой яркий плакат с голой грудастой проституткой предупреждал: «Не соблазняйся — пожалеешь!» Груди простипомы с чудовищными сосками были почему-то ядовито-фиолетового цвета — и орангутанг пьяный вряд ли соблазнился бы.
В руке моей пульсировала боль. Ладонь, туго спеленатая бинтом, густо благоухала «Шипром». Перевязку мы с Аркашей делали ночью, уже под утро, так что йод или зелёнку искать — не то время, да и недосуг. Из-под повязки торчали лишь кончики пальцев. Я мог шевелить только большим и мизинцем, безымянный же, средний и указательный распухли и горели огнём.
Два мужика рядом со мной разговорились. Я прислушался, отвлекаясь от корявых дум и боли.
— Хе, да я уж восьмую ходку делаю, ветеран здешний, — весело, с аппетитом жаловался худой, похожий на слесаря-алкаша. — Прямь напасть какая-то: как залезу на новую бабу, так глянь и — закапало. Уж не повезёт, так и на родной сестре триппер словишь…