Да-а-а, не слабо!
Я глянул на градусник: чуть есть — 37 и 8. Впрочем, организм мог подогреться от доброй порции горилки. Вялости и заторможенности вроде нет, но это опять же — следствие домашней перцовой настойки…
Но, нет, хватит себя обманывать: я знал и понимал трезво — действительно, уже срочно требуется постороннее хирургическое вмешательство в мои внутримышечные воспалительные дела. Видно, во мне и вправду начался гнилостный распад. Бр-р-р! Я криво усмехнулся:
— Тётя, это значит — мне руку оттяпают?
— Не знаю, — сурово отказалась от обезболивающих слов бывшая фронтовая медсестра, — могут и, как ты выражаешься, оттяпать. А могут и просто прочистить хорошенько рану.
— И сколько же, в лучшем случае, я проваляюсь в больнице?
— В лучшем — месяц, а то и два, а, не дай Бог, осложнения пойдут, то и больше.
Я сидел как оглушённый. Вообще не люблю жёстких ситуаций в жизни, а тут прямо в острый угол Судьба меня загнала. Мало того, что рискую руку потерять (чему я, впрочем, ещё не верил и верить не хотел), так вдобавок диплом сорву, год потеряю. Да и представить себя в больничной палате в чужом городе, среди чужих, среди старичья…
— Я — в Москву! — вскочил я с кресла.
Дядька с тёткой враз и дружно замахали руками. Вадим Николаевич любил меня, да и подумать было ему больно, что лишится он внезапно и так вдруг ежедневной и законной чарки за обедом и ужином.
— Да типун тебе, Вадя! Сейчас руку горилочкой промоем, компрессик сделаем и — никаких докторов-шарлатанов не понадобится.
— Вадим, ты с ума сошёл! — со своей стороны подступила ко мне Надежда Михайловна. — Тут буквально несколько часов могут оказаться роковыми. Ты что же, жить уже совсем не хочешь?
Но меня было уже не остановить. У меня так всегда: секундное взрывное решение тут же становится бронированным. Даже если я четверть часа спустя начинаю в нём сомневаться и раскаиваться. Только в Москву! Как бы дела ни повернулись, я хотя бы диплом спасу. Да была и ещё одна — потаённая — причина…
Я чмокнул тётушку на прощание, подхватил так и не распакованную сумку и бросился на вокзал. Дядюшка, моментом собрав мне в дорогу сидор с едой и бутылкой антисептической жидкости, а ещё прихватив чекушку на провожальную минуту, еле поспевал за мной.
— В Москву! В Москву! В Москву! — кричал я, как нервическая героиня Чехова, правда, не вслух, а мысленно, но с не меньшей тоской.
В Москву!
3
Вагон странно и мерзко потряхивало — рывками, неритмично.
Каждый толчок отзывался в воспалённых мозгах и левой руке. И чей-то резкий взвинченный голос всверливался в уши совсем рядом, с соседней полки, однако слов я разобрать-понять не мог.
Я начал открывать глаза. Меня сразу затошнило, в желудке булькнуло. Я всё же разлепил опухшие веки — вместо тёмного дерева вагонной полки надо мной в страшной высоте белел потолок. Длинная трубка люминесцентной лампы слепила мёртвым светом. Тряска и крики продолжались.
Я опустил подбородок на грудь, чуть приподнял свинцовый затылок и увидел-разглядел: металлическая спинка койки, на которой я лежал, к спинке поясницей привалилась фигура в белом халате. Она, сотрясая мою кровать, визгливо-женским голосом корила кого-то:
— Свинья! Хошь бы соседей постыдился! Замолкни, я те сказала! Заткнись!..
В ответ мужской плаксивый дискант:
— Скотина грёбаная! Блядь распоследняя!.. Ну дай — только раз курну… Один только разочек, а! У-у-у, сука! А ещё дочь единокровная…
— Не на-до… — попросил шёпотом я.
Меня никто не услышал.
— Не на-до!
Ноль внимания. Я кашлянул и, набрав от бешенства сил, простонал яростно:
— Не на-а-адо меня-а-а трясти-и-и!
Фигура в халате повернулась: девка щекастая, румяная — уставилась непонимающе.
— Вы меня трясёте, мне — больно, в голову отдаёт, — промямлил я из последних сил.
— Поду-у-умаешь! — вдруг обиделась девица, но, передёрнув дебелыми плечами, отошла.
Я с облегчением откинулся на жёсткую подушку и закрыл глаза. Та-а-ак, значит, я — в больнице…
Я начал смутно припоминать, как ещё в вагоне мне стало совсем нехорошо, рука словно под пыткой на углях поджаривалась. Я подпитывал-поддерживал себя всю ночь тётушкиным лекарством прямо из горлышка и не пьянел, а лишь взбодрялся.
Однако ж дома, в ДАСе, я еле успел помыться-побриться и взяться за перевязку, как хворь, отбросив шутки, скрутила меня всерьёз, принялась душить — меня затрясло. Я перетрухнул, но сообразил — до студенческой поликлиники на Ленгоры не доберусь, в метро же и сомлею. Стукнулся к администраторше этажа, та сперва засомневалась — не с похмелья ли меня корёжит, но, увидав разбинтованную руку, охнула, набрала 03.