— Тэ-э-эк-с… Ну и теперь под такую закусь надо и пивко выбрать. Какое, хозяюшка, вы порекомендуете?
— Ну, я не знаю… — протянула та, — у нас всякое пиво импортное, сертификатное. Вот хоть «Бавария» — баночное… Возьмите, оно самое дешёвое.
— Цена товара, милая моя, абсолютно меня не интересует. А подайте-ка, будьте добры, во-о-он тот вместительный сосуд за двадцать одну тысячу.
О, я давно уже приглядывался к этому двухлитровому пластиковому кувшину со светлым английским пивом «Монарх». Неужто наконец-то я его испробую!
Девушка-раскрасавица — я, уже опьяневший от процесса траты денег, да и в предвкушении похмельного пира стал вмиг благодушным и мягким, — девушка милая подбила бабки, подняла на меня недоверчивые свои воловьи очи.
— С вас двести одна тыща пятьсот рублей.
— Ох уж эти пятьсот рублей — никуда от мелочёвки не денешься, — добродушно ворчнул я, хотя сердчишко, по инерции, дрогнуло.
Но я вальяжно достал свои капиталы, широким жестом швырнул на весы четыре полтиничных купюры, а сверху ещё и две тысячных бумажки.
— Сдачи, девушка, не надо — жвачку себе купите с неизменно устойчивым вкусом, — сказал я и, укладывая деликатесы в свою затасканную сумку, добавил: — Только прошу вас, улыбайтесь почаще — улыбка вам очень к лицу.
Она, глупышка, посмотрев купюры на свет, и впрямь растерянно улыбнулась, а потом вдруг помахала мне ладошкой: мол, чао! Я рассмеялся, в ответ вскинул протез — но пассаран!
И, довольный, направился нах хаус, устраивать шикарный праздник опохмеления.
Прощальный праздник!
4
Сознаюсь, поступил я не весьма хорошо.
Да что там говорить — плохо я поступил, дурно, предательски. Я не позвал друга Митю на английское пиво. Нет, я хотел-намеревался звякнуть земляку, даже трубку изолентную снял с треснутого аппарата, но тут меня остановила здравая мысль: если Митя придёт на великобританское пиво (а он придёт, он прилетит, можно не сомневаться), то пивом, само собой, дело не обойдётся, а мне этого совершенно не хотелось.
Так что я сказал мысленно другану Мите «прости!», отвинтил крышку с импортной посудины, набухал в стакан густой ароматной жидкости, секунды три, а то и все четыре любовался пористой пеной — настоящей пивной пеной, клубящейся над стаканом, — и выцедил заламаншский сладко-горький напиток маленькими сладострастными глоточками.
У-у-ух, ну и блаженство!
Когда-то, когда импортное баночное пиво только-только ещё появилось у нас и только в Москве, я длительное время ходил вокруг да около, пока, наконец, не махнул рукой на нищенскую свою скупость и не купил банку «Гёссера». Стоила она по тем временам невозможно сколько — дороже водки. На вкус же пиво хвалёное забугорное оказалось водянистее нашего «Жигулёвского».
Уже в последнее время я покупал раза три вынужденно, с похмелюги, баночное пойло, и каждый раз это действительно оказывалось препаршивое пойло. Так что первые глотки вот этого английского эля я делал с опаской. И тут же я понял-ощутил наконец — что такое настоящее пиво, хотя выхлебал за свою жизнь жидкости под этим названием целый Байкал.
А уж когда я отпилил тупым ножом круглый пластик копчёного угря, да потом опять заглотил стаканчик пива, да затем взялся потрошить аппетитного омара — у меня зазвенели-заиграли все фибры души и все фиброчки советско-пролетарского желудка. Эх, так бы всю жизнь — фирменное пивко да марочное винцо с доброй закуской, тогда бы и мучиться-завязывать не пришлось. Да куда там! Хорошо бы хоть на этот раз удержаться от продолжения, остановиться, как наметил. Впрочем, судя по этикетке, этот эль с Туманного Альбиона по градусам не уступал сухому вину, так что кайф я словлю в полной мере и с лихвой.
И тут, не успел я обсосать одну омарью клешню, в дверь дробно постучали. Кого же это чёрт принёс? Автоматически, без раздумьев, я прикрыл датских угрей и канадских омаров краем газеты, придавил пустой банкой из-под огурцов. Ананас и пиво спрятать было некуда.
Стук повторился — слабенький, но настойчивый и длительный. Я со вздохом пошёл открывать. Очки я забыл прихватить, но всё же углядел через глазок в полумраке коридора женскую фигуру, одну. Ещё супружница, бывало, ругала-костерила меня за то, что я распахиваю настежь двери неизвестно кому. Но я так и не приучился осторожничать с цепочкой, тем паче, когда за дверью — дама.
Открыл. Валерия. Она с неуверенной размытой улыбкой смотрела на меня.
— Можно? Я на минуту.
— Ну, раз на минуту — проходи, — буркнул я и, пропустив её в прихожую, выглянул на всякий пожарный в коридор. Никого.