— Что это вы сегодня поодиночке приходить вздумали? — ещё неприветливее пробурчал я, запирая дверь.
— Так он уже был, был у вас?
— Кто — он? Михеич был, а Волос ваш, поди, ещё сны похмельные досматривает. Попозже, видно, припрётся — раз пошла такая катавасия.
Валерия застряла у порога, смотрела на меня своими кошачьими глазищами, ждала.
— Ну, здравствуй, коль пришла, проходи в горницу.
Валерия расстегнула плащ, но снимать не стала, прошла в комнату, пристроилась на табурет, нагретый ещё утром Бородой, оправила короткую пышную юбку, сняла сумочку с плеча, прижала на колени. Колготки её прозрачные, донельзя выставленные, тревожили невольно мой близорукий взгляд. Да и вообще рядом с девахой этой вполне можно было стать косым, ибо и полная грудь её из-под щедрого выреза цветастой кофточки притягивала мой голодно-холостяцкий взор. Притом, лифчики Валерия, как я давно заметил, не признавала, так что при малейшем её наклоне картинка получалась ещё та.
Я, впрочем, нацепил на нос очки.
Что ж, скрывать не буду: эта особь мафиозная с первой ещё нашей встречи принялась помимо моей воли подогревать мою кровь. Особенно привлекал-поражал в ней контраст между вызывающей, яркой, проститутской внешностью и тихой, плавно-скромной, полусонной манерой держаться. Притом лицо она имела не стандартно-кукольное, совсем нет: зелёные, как у той Тони-лимитчицы, распахнутые глазищи, вздёрнутый носик, толстые, прямо-таки африканские губы, светлые крупные веснушки, обильно усеявшие нос и пухлые щёки, а светло-каштановые, с рыжинкой волосы она, против моды, свободно распускала по плечам.
— Пиво будешь? — спросил я. — Английское.
— Буду, — она облизала пунцовые губы.
— Тогда иди, сама стакан сполосни. У меня — самообслуживание.
Пока она ходила на кухню, я покромсал одного угря, омаров же выуживать из-под газеты не стал.
Валерия отхлебнула глоточек, другой, третий, закатила глаза.
— Ой, какая прелесть! Не то, что наше — даже бутылочное.
— Девушке неприлично разбираться в пиве, — угрюмо сказал я, выхлебав свой стакан.
Гостья смотрела на меня, пытаясь понять — шучу я или нет. Мне не хотелось возбуждаться. Я снял очки, положил рядом с собой на резину.
— Ну, так какое у тебя дело?
Я собрался вовсе построжеть, но какая-то барабашковая сила заставила-таки меня перегнуться и вновь хлебосольно наполнить её стакан. В голове уже приятно пошумливало — пенился пиво-хмельной прибой.
— Рыбку-то, рыбку попробуй.
Валерия взяла протянутый мною кусочек угря, но не откусила.
— Я… я, Вадим Николаевич, предупредить вас хотела… Не берите больше денег у Ивана Михеевича…
Валерия упорно смотрела на свои розовые коленки.
— Почему же? Я деньги люблю, у меня их нет, а Михеич — человек добрый, щедрый, меценат. Почему бы и не одалживаться у него?
— Не надо… — почти прошептала Валерия. — Это очень опасно…
— Скажи, — вдруг спросил я, — тебе нравится моя квартира?
Она с недоумением глянула на меня, осмотрелась вокруг, вздохнула:
— Грязно очень, запущено.
— Ну, грязь — дело не вечное. А так, вообще — ты хотела бы здесь жить?
— С вами? — распахнула она ресницы.
— Почему со мной, можно и без меня. Просто жить и всё.
— Я вам правду говорю, — как-то жалобно, совсем по-детски протянула Валерия. — Иван Михеевич шутить не любит. Он очень… сильный человек. Не берите у него деньги…
— Валерия, забываю всё спросить: тебя родители как в детстве звали — Валерой?
— Нет — Валей, — улыбнулась светло она. — Это мне отец имя придумал, в честь кумира своего — Валерия Ободзинского, а потом и сам не рад был. Валей называли — и он, и мама.
— Да-а, Валерий Ободзинский был певец что надо! А вот с Михеичем, Валя, мы между собой сами разберёмся — не встревай. И вообще, зачем и почему ты с ним? Вы что — вместе живёте?
— Нет, не вместе… — она смотрела всё на коленки. — Я одна в домике живу, в Пригородном…
— Но ты живёшь с ним, спишь? — я почему-то злился всё надрывнее.
— Он… он меня выкупил… Меня в карты проиграли, а он выкупил… Пятьсот тысяч заплатил — ещё в прошлом году… Большие деньги…
От её слов пахнуло чем-то удушливым, смрадным. Боже мой, ведь этот киношный мафиозно-уголовный параллельный мир действительно совсем рядом, тут, вокруг. И попасть в него — один шаг, один только неверный заплетающийся шаг.
— Не хочу, не хочу, не желаю знать никаких подробностей! — прервал брезгливо я. — Скажи только, а что тебе от меня-то надо — а? Ну, чего ты вот сейчас припёрлась? Я хочу, я желаю, — всё выше поднимал и утоньшал я голос, — чтобы вы все оставили меня в покое! Все! До единого!
Я набухал прыгающей рукой пива в стакан и залпом заглотнул. Валерия посмотрела на меня исподлобья и вдруг выдохнула: