Тут же находилось маленькое вихрастое существо в одних панталончиках, которое то принималось молча и яростно теребить замки наших сумок, то, заложив палец в рот, вперивало в меня светлые пытливые глазёнки, пристрастно изучая-оценивая. То была самая младшая из трёх сестёр — Шурик. Её так, по-мальчишески, звали все, и девчушка шустрая вполне это оправдывала. Уже через пяток минут она притащила за хвост орущую благим матом пятнистую кошку, подняла-вздёрнула её и представила: «Лизка!» А ещё через пять минут Шурик, углядев, что я пугливо оберегаю левую укороченную руку, вдруг изловчилась, вцепилась в культю мою цепкими коготками и с любопытством пронаблюдала, как я дёрнулся, охнул и скорчил гримасу.
Ну и, наконец, встретил нас в этом бабье-кошачьем царстве и мужик — парень годков чуть-чуть за тридцать, а то и вовсе мой ровесник. Представился Толяном. Я подумал было: не тот ли это шустрый отчим, но по реакции и взгляду Лены понял — она тоже знакомится с Толяном впервые.
Интересные дела!
Вся сцена знакомства, несмотря на июльскую жару, была всё же холодновата, натянута. Лена заранее меня на это настраивала, но всё же я себя чувствовал не в своей тарелке. Совершенно не в своей! Поэтому за столом — вполне, надо сказать, праздничным: с салфетками, ножами, водкой и шампанским — я нимало не медля опрокинул стопарь да сразу и второй, уравновесился после дасовских хмельных провожаний и сразу взбодрился, посмотрел на новых родственников соколом. Поддержал меня охотно и Толян, так что вскоре мы с ним «Пшеничную» и приговорили. Он даже сорвался было в магазин сгонять за другой, но сурово хозяйкою был остановлен, утихомирен.
Виктория всё время чего-то дула губы и шампанского лишь пригубила. Ефросиния же свет Иннокентьевна, впитав добрый бокал вина, закурила и, прищуриваясь сквозь близорукость и сигаретный дым, меня наблюдала. Потом, что-то про себя решив, приступила к расстановке точек над буковкой i:
— Значит так, молодые люди, мы здесь среди своих, — она выразительно глянула на уже пьяно-лупоглазого Толяна — тот сразу посуровел, перестал чавкать и греметь вилкой, — так что поговорим по-деловому. То, что вы решили зарегистрироваться — похвально. Ол райт! Думаю, и с работой у вас проблем не будет: судя по нашим газетам — в Баранове катастрофически не хватает профессиональных журналистов. А вот с жильём — проблема-с. Как видите, Вадим, у нас здесь развернуться негде… Тем более, судя по неожиданному отвращению Лены к вину и сигаретам, вы уже ожидаете прибавления семейства…
— Маман, — бесцеремонно прервала её Лена, — перестань разматывать свою бесцветную канитель. Мы с Вадимом и не думаем ущемлять ваши права человека и на вашу паршивую жилплощадь нам начихать. Хотя, к слову, я как раз имею все права на одну из комнат — ну да подавитесь ею! Мы перекантуемся только неделю, пока не снимем квартиру. Надеюсь, вы взаймы-то дадите нам шиллингов на это — мы заработаем и вернём, конечно. Даже и с процентами…
— Процентов нам ваших не нужно, — затягиваясь «космосиной», скривила в усмешке губы Ефросиния Иннокентьевна, — зря ты в бутылку пытаешься залезть. И спешка ни к чему: можете хоть месяц жить.
— Ну и спасибо! — хмыкнула Лена. — Я же знала, что добрее моей маман на свете человека ещё поискать надо. Вы, Толян, её цените и любите как можно крепче — взасос.
— Хамка! — явственно прошипела Виктория от своей тарелки.
— А ты май елда систа, — повернулась к ней взбешённая Лена, — всё ещё в целочках ходишь? Смотри, прокиснешь вконец, совсем испортишься — приванивать начнёшь!..
Бедная страхолюдина выскочила из-за стола, метнулась в другую комнату. Да-а-а, уж действительно, жить нам здесь не придётся, да и невозможно.
Чуть позже, когда мы с Леной, погуляв по городу, вышли к реке, спустились на подвесной ажурный мост, перешли его и устроились на травяном пляже среди галдящей толпы отдыхающих барановцев, я всё же спросил её:
— Лен, почему вы с сестрой такие совершенно разные?
— Да потому, что я — Григорьевна и Михайленко, а она, напротив, — Наумовна и Танненбаум. Папаша её был махровый жид. И я не виновата, что мы с ней в одной и той же материнской утробе поочерёдно обитали.
— Ты, я вижу, антисемитка, — ухмыльнулся я. — Это — не по-советски и не по-комсомольски.
— Да какая я там антисемитка — типун тебе! Я только всего-навсего — юдофобка. Я боюсь Вику! Она ведь чуть не убила меня однажды. Я тогда училась в пятом классе, она — в десятом. К ней пришёл одноклассник что-то там списать на завтра, а она возьми, да и выскочи надолго — приспичило ей от волнения. Дома же никого, кроме меня, больше не было. Ну и так уж получилось: она тихо как-то вошла-вернулась, а этот мокрогубый её приятель целует меня, под кофтёнкой шарит, а я у него на коленях верчусь да взвизгиваю… Ещё пацанка совсем, смешно мне… Ты не представляешь: она с топором за мной гонялась и по квартире, и по двору — соседей насмешили, до сих пор хохочут. Она меня жутко с тех пор ненавидит и мне завидует — за что же я её должна любить? А-а, да ну её! Это мать-дура ложилась под кого попало — лишь бы член стоял да деньги были, а не подумала, что уродину родит завистливую…