Вторым и последним корреспондентом у Шестёркина в отделе работал Саша Кабанов, которого звали и в глаза и за глаза не Кабаном, не Свинтусом не Щербатым, наконец, как вроде бы напрашивалось (у него не хватало верхнего переднего зуба), — а Пушкиным. Потому что имя-отчество он имел — Александр Сергеевич и страстно любил творчество великого тёзки. Саша, в ожидании квартиры, ездил от молодой жены с сынишкой за двадцать вёрст из соседнего Будённовска ежедневно.
С Александром мы сдружились. Да и вообще первое время я со всеми ладил, даже с невозможным Филькиным. Не предполагая, что череда чёрных дней моих уже подступает.
Длинная череда!
2
Уже в конце октября разорвалась первая мина.
Лена вовсю пахала в отделе писем, моталась в командировки, тщательно скрывая от посторонних взглядов живот. Впрочем, при её комплекции-конституции скрывать было почти нечего, хотя — по её прикидкам — шёл уже седьмой месяц. На семейном совете мы решили с ней, что сразу после октябрьских праздников откроемся-сознаемся начальству — пора и в декрет. Я уже заранее морщился, представляя, какую истерику закатит девица Перепелицына, как примется вонять ханжа и фарисей Филькин.
В предпраздничную пятницу Лена дежурила по номеру и до обеда отдыхала дома. Вернее, она поехала с утра к матери, которая сидела с ангиной на больничном. Это её, Лену, и спасло.
Часов в одиннадцать Андрей постучал мне в стену кулаком — телефоны у нас стояли параллельные. Я взял трубку.
— Это — Неустроев?
— Да.
— Звонят из второй больницы. Ваша жена — на операционном столе. Положение тяжёлое. Срочно нужна кровь…
Голос брезгливый, раздражённый и то ли мужской, то ли женский — не понять. Кто-то упёр-воткнул мне палец в сердце и сбил его ритм.
— Какая жена?! В какой больнице?! Что за шутки!!!
Гермафродитный голос раздражился вконец:
— Хватит болтать-то! Нужен литр крови — немедля!
И — обрывистые гудки.
В прострации я плавал минут пять, затем, как и бывает в таких обвальных ситуациях, ринулся действовать на автомате.
Я ворвался, не постучавшись, к редакторше. У той сидела какая-то девица. Ах да, это же — то ли Степанова, то ли Васильева, то ли Михайлова… А — чёрт с ней!
— Василиса Валерьевна, жена, Лена — в больнице! Кровь нужна! Мне бежать надо! Машина здесь?
Шефиня, надо сказать, женщина действительно хладнокровная, властно приказала:
— Сядьте, Вадим Николаевич, сядьте и — по порядку. Что случилось?
Садиться я не стал, но повторил-рассказал всё более-менее внятно.
— Ну, а кровь-то какая — группа, резус? — деловито уточнила Перепелицына.
Я лишь глупо пожал плечами. Михайлова (точно — Михайлова!) вдруг встряла:
— А в какой больнице?
— Во второй! — досадливо рявкнул я: ишь, разлюбопытничалась.
— У меня там тётя работает. Я сейчас узнаю, — поправив громадные модные очки, приподнялась Михайлова. — У жены вашей фамилия ваша — Неустроева?
Я молча кивнул. Михайлова взялась за телефон, принялась накручивать диск, а я обессилено опустился на её место, уставился ей в спину, невольно — ох, широк человек! — скользнул взглядом вверх-вниз: да-а-а, у Оси губа его толстая не дура. Совсем не дура! Как же её?.. Да, точно — Дарья.
Она что-то говорила в трубку, потом ждала, опять говорила, поддакивала, спрашивала. Редакторша в это время названивала по внутреннему, искала Эдика-водителя по отделам. Наконец Михайлова пристроила трубку на рычаг, поправила очки.
— Значит, так. Неустроевой Елене Григорьевне сейчас делают кесарево сечение. Состояние её не очень хорошее. Ей переливают кровь. Кровь эту потом надо возместить больнице — любой группой и резусом. Такие правила.
Я сам был ошарашен, но краем глаза углядел, как выпучила свои глаза-ледышки Перепелицына при кесаревом сечении. Но, к чести её, она тут же скрутила себя, сухо обронила:
— Машина внизу. Водителю я сказала — он довезёт вас до больницы… Кстати, Елена Григорьевна сегодня дежурить должна была?.. Хорошо, я найду замену. И вы сегодня, разумеется, свободны. Материалы в номер все сдали?.. Впрочем, ладно. Обязательно позвоните мне сюда или домой после всего — я должна быть в курсе.
Я лишь кивнул гудящей головой, выскочил из кабинета и опрометью бросился по коридору и лестнице.
— Неустроев! Эй! — послышалось сзади.
Я обернулся — Дарья Михайлова.
— Подождите, я с вами поеду, а то вас никуда там не пустят.
По дороге в больницу, в южную часть города, ходу — минут двадцать. Михайлова пыталась что-то говорить-расспрашивать, Эдик-балагур даже всхохотнул чего-то пару раз, но я не слушал. Мысли в голове плясали-вертелись словно номерные шарики в крутячем лототроне. Неужели я сегодня стану или уже стал отцом? Я — отец! Папаша! Родитель!..