Через полчаса незнакомая мне Дарья Михайлова, морщась от жалости, разъясняла-втолковывала мрачные вести: операция случилась экстренная — ввиду внезапного кровотечения. Ребёнка, мальчика, вынули уже мёртвым — асфиксия…
— Что такое — «асфиксия»? — тупо спросил я.
— Удушение. У него пуповина вокруг горла затянулась.
— Выходит, — пробормотал я, — он как бы сам там и повесился — не захотел жить-то…
Я посмотрел в тёмные глаза Дарьи, вздумал зачем-то усмехнуться и — не смог. И вдруг, уткнувшись лицом в пальто и лисью шапку Лены на своих коленях, зарыдал.
Уже через мгновение я задавил-зажал позорные прилюдные всхлипы, но голову ещё с минуту не поднимал, умоляя про себя: да уйди же ты! Ну, уйди!.. Однако ж Михайлова продолжала торчать надо мной.
— Она под наркозом будет сутки. Вам лучше пойти сейчас домой и отоспаться.
Я погасил усилием воли вспышку ярости: действительно, чем же эта запоздавниковская подружка передо мною виновата. Я, наконец, вытер-высушил все слёзы о клетчатый родимый драп и лисий мех, поднял глаза.
— Да, конечно. Только сейчас не отсыпаться надо, а — напиться. Да, вот именно, хорошенько выпить и сразу станет легче — уже проверено…
Я ждал возражений. Их не было.
— Вы со мной ещё побудете?.. Хоть немного…
Она молчала долго, смотрела в сторону. Глянула на часики.
— Что ж… Часа полтора у меня есть…
Я до последнего сам себя обманывал-уверял, будто мне остро, до смерти нужно всего лишь общение с человеком. С любым — без различия пола, возраста и внешних данных. А то, что рядом оказалась именно эта темноволосая и кареглазая полунезнакомая мне девушка, преисполненная ко мне кратковременным участием, — дело случая.
Странно, но весь час, пока мы шли, заходили в магазины, потом, уже добравшись через весь город домой, накрывали стол, мы — молчали. Только самые необходимые, дежурные слова: да — да, нет — нет, спасибо — пожалуйста…
Я сразу начал пить «Рябину на коньяке» стаканами. Я и набрал целых два литра этой сладкой, но беспощадной настойки, чтобы упиться. Дарья, по сравнению со мной, лишь пригубливала, однако ж и на неё коньячная рябина вскоре начала действовать. Мы уже о чём-то говорили… Что-то она рассказывала, что-то я бормотал упорно про такое странное и чудесно-многозначительное совпадение фамилий — Михайлова и Михайленко… Михайленко-Михайлова…
Позже, уже подпьянев, я принимался раза два плакать — так хотелось выжать из неё побольше жалости, сочувствия, сострадания…
Вдруг — я обнаружил — мы уже танцуем под тягучие плаксивые песни Демиса Руссоса. В комнате горела настольная лампа — шторы были плотно задёрнуты. Даша была почти с меня ростом, но низко опустила лицо, и я смотрел сверху на её опущенные длинные ресницы под очками и бередил себе душу, терзался: зачем всё это? Разве это возможно? Свинья же я! Грязная свихнувшаяся свинья!
«Гуд бай, май лав, гуд бай!..», — пронзительно стенал кастрированный грек, задевая томительным своим голосом потаённые струны пьяной души. Я правой рукой приподнял лицо чужой юной женщины за подбородок и поцеловал. Вначале легко, вопросительно, и, не встретив отказа, приник к её губам уже по-настоящему, чувствуя во всём теле вскипание горячей волны.
— Зачем это? Не надо, — прошептала Даша, когда я оторвался наконец.
Но глаза её затуманились, поплыли, призывно-притягательно заблестели. Я молча, грубо начал расстёгивать неуловимые пуговки её кофты и снова алчно приник к её губам.
Она раздвинула губы, поддалась, ответила…
3
Праздники промелькнули в беготне, пьянстве и скандалах.
Бегать пришлось по магазинам да рынку в поисках курицы и фруктов: хорошо хоть перед красным днём премию в редакции подкинули — по сорок рубликов. Пить же приходилось и для нервов и для поддержания бегательных сил — только рябина наконьяченная и помогала. Ну, а скандалить-ссориться довелось у родичей — расплевался с ними напрочь. Вернее — с Викторией.
Дело в том, что сама Ефросиния Иннокентьевна донором стать не могла ввиду жестокой температурной ангины, алкаш Толян уже давно получил отставку, а замены ему ещё не отыскалось, сорванец Шурка не подходила для кровопускания по возрасту. А вот единоутробная сестра Лены, эта самая Виктория-сука, зажала напрочь свою драгоценную жидовскую кровь: нет и всё — без всяких объяснений.
Курва!
Во вторник, после праздников, я сидел в своей каморке на работе и мучительно прикидывал-раздумывал: у кого бы из коллег выпросить крови взаймы да так, чтобы не напороться на отказ. Кроме меня, требовались ещё два донора, и в больнице предупредили: кровь возвернуть немедля, иначе… Что там иначе — чёрт её знает, эту нашу самую лучшую в мире бесплатную медицину. Конечно, из больницы Лену не вышвырнут, но ожесточать против неё доблестных и бескорыстных эскулапов всё-таки не следует.