Я, разумеется, предполагал, что удивлюсь (Лена меня предупреждала), но не ожидал, что — до такой степени. Всё объяснялось магическим номером этой спецбольницы, стоящей в глубине парка в лучшем — Ленинском — районе города. Этот номер указывал на её принадлежность к таинственному 4-му управлению Минздрава. Короче, лечебница сия обслуживала лишь элиту — барановских слуг народа: партийных, советских, комсомольских, профсоюзных вождей; а также и обслугу этих слуг — милицию, КГБ, журналистов, писателей и прочую охранную и идеологическую шалупонь.
Более того, как я уже потом узнал-разобрался, на больничных картах каждого болящего стояла римская цифирь — I, II или III. Пациентов третьего сорта, таких, как я, запихивали в трёхместные палаты: второго — в двухместные; первого — в отдельные. А имелись ещё и две-три палаты люкс, каковые хранились в пустоте и закрытости для самых-самых партийно-советских паханов, брежневых и косыгиных областного калибра.
Однако ж пошибче, чем больнично-коммунистической обстановке, поразился — но неприятно поразился — я соседству по койкам. Один из сопалатников оказался инструкторишкой райкомовским из Сосновки, что ли, зато второй, слева у окна, своей улыбочкой корябнул меня как пилой — Нехорошев Аристарх Маркович собственной белобрысой персоной. Язву, подлец, растревожил неустанной нервонапрягательной службой.
То-то его давненько в Доме печати не видать было!
Я так с ним до конца и не расплевался, лишь упорно уклонялся от доверительных бесед. Проклятая моя воспитанность и псевдоинтеллигентность — ненужный дар предков — мешают мне в отношениях с такими склизкими персонами резко расставлять точки над i, переставать с ними здороваться.
Но, надо признать, здесь, в больничной скукомотной обстановке, Нехорошев мне искренне — это было видно — обрадовался. Да поначалу и я принялся с ним болтать-общаться. Инструктор сосновский чокнулся совершенно на конспектировании Ленина, шуршал целыми днями страницами синих кирпичей, выколупывал оттуда бессмертные мысли пролетарского гения в общую коленкоровую тетрадь — готовился поступать в Высшую партшколу. В общие беседы он не встревал.
Так что болтали мы вдвоём и, что удивительно, Аристарх этот Маркович оказался далеко не так глуп, как прикидывался, и даже весьма начитан. По крайней мере, о литературе в основном у нас и шла речь. Он читывал, допустим, Анатолия Кима, Владимира Маканина, Фазиля Искандера, Франсуазу Саган, Генриха Бёлля и даже Джона Апдайка. Мало того, Нехорошев упоминал в разговоре и вовсе экзотические для Баранова имена — Клюева, Платонова, Кобо Абэ, Кортасара…
Правда, и выводы-суждения его зачастую ставили меня в тупик. Он, к примеру, всерьёз, без улыбки, считал Юлиана Семёнова гениальным писателем и живым классиком, а роман «Мастер и Маргарита» Михаила Булгакова — графоманским пасквилем на советскую действительность. Неудивительно, что наши салонно-палатные беседы с ним начали всё чаще заходить в тупик. Насчёт булгаковского романа я ещё полез в бутылку, принялся было спорить, но вот насчёт «Архипелага ГУЛАГ» тут же и вовремя прикусил язык: мол, «Один день Ивана Денисовича» видел то ли в «Огоньке», то ли в «Роман-газете», а больше никогда и ничего Солженицына не читал.
— Ну, а «Собачье сердце», к примеру, как вам? — спросил как бы между прочим мой язва визави.
— Это тоже Солженицына? — скорчил я дебильную рожу, хотя полуслепая ксерокопия запретной повести Михаила Афанасьевича читалась-зачитывалась в московском ДАСе до дыр. И не только она: и «Багровый остров», и «Роковые яйца», и «Дьяволиада»…
— Да нет, не Солженицына… — усмешливо скривился Аристарх. — Ну, а вот как ты, Вадим, к авангарду относишься? Ты же ведь, насколько я знаю, — реалист, поклонник классики?
Нехорошев то и дело перескакивал в общении на ты, хотя я подчёркнуто и упорно ему выкал.
— Да, — не стал отрицать я, — к авангарду, к ярому модерну в литературе я отношусь нормально — терпеть его не могу. Беда этих андерграундистов всяких в том, что они не умеют просто говорить о сложном, и почему-то этим гордятся. Эту так называемую элитарную псевдолитературу можно сравнить с сыром рокфор: едят немногие, кушают манерно и ставят своим извращённым вкусом нормальных людей в тупик.