И сколько же за эти антивинные годы народу мелкого и робкого пострадало безвинно — страсть! Правда, попадались в перестроечные сети наряду с малявками и пескарнёй иной раз и караси, лещи и даже окуни. Так, Филькин с трепетом и придыханием повествовал на летучке, как его знакомый редактор — то ли пензенской, то ли липецкой молодёжки — провожал друга-гостя на вокзал, а перед этим, естественно, дома посидели. Так вот, они слишком громко на перроне взялись разговаривать-прощаться, проходивший мимо милицейский патруль принюхался и — finita la commedia. Оба загремели в вытрезвитель: у гостя билет на поезд пропал, телега на службу поехала, а редактор гостеприимный из своего редакторского кресла — вверх тормашками.
Резюме: если ты даже и начальник-шишка, но выпил, то не выходи из дому ни на шаг, или, по крайней мере, из машины — не покидай свои бастионы. Это Филькин такой урок-вывод сделал из нелепой истории с незадачливым редактором.
И вот в эти глухие для весёлых людей времена нагрянул из своей сосновской глухомани в областную столицу Саша Кабанов. Ну, как не отметить, не подмочить встречу! А тут ещё Осип Запоздавников спустился со своего седьмого райкоммунистического неба. Александр Пушкин привёз с собою огнетушитель портвейна «Агдам», так что мы сразу взбодрились, а потом, уже к концу рабочего дня, отстояли свои законные два часа в безвинно-винной очередюге и загрузились водочкой.
Лена в этот вечер собиралась к матери поехать, так что заглянули-нагрянули ко мне. Ребята осмотрели фатеру, поцокали языками, примеривая, конечно, её на свою судьбу, но сожалеть не стали, поздравили меня с новосельем — хоть и поздновато трохи, но зато от души и усердно чокаясь.
Мы так разболтались-рассиропились, что потеряли счёт времени. Спохватились, когда третья бутылка «Русской» пересохла-иссякла, а на пороге объявилась Елена Григорьевна. Александр свой последний автобус уже проворонил и порешил ехать к родителям в Будённовск дизелем. Я загоношился его проводить: так не хотелось сразу из тёплого дружеского застолья бухаться в ледяную лужу семейной разборки. А ссора-разборка уже была обеспечена: Елена моя заделалась страстной сторонницей преступного горбачёвско-лигачёвского указа, боролась в доме за тотальный сухой закон.
И вот, не успели мы, болезные, толком застегнуться под августовским дождичком и приглушить изрядно смазанные голоса, вопрошая друг друга и наших ангелов-хранителей, где, мол, ещё бы разживиться пузырьком, — как взвизгнули тормоза и на переходе дорогу нам преградил мильтонский железный бобик. Мы и дрыгнуться не успели, как уже мчались на решётчатом такси по вечерним барановским улицам. Мы молчали, понимая, что вляпались гнусно. И если ещё год назад мы могли тряхнуть перед носами мусоров красными корочками с золотыми буковками — «ПРЕССА», да и разойтись тихо-мирно, ибо ничего преступного и хулиганского не совершили, то теперь-то и корочки не помогут, а то и усугубят ситуацию. Тем паче, что я незадолго до того мимоходом прошёлся-потоптался по барановской доблестной милиции в одной из статей.
Положение казалось безвыходным.
И тут ситуацию перевернул Ося. Он всю дорогу думал-соображал напряжённо, чесал и дёргал свою бандитскую бороду. Оно и понятно: если его выпрут и из районки — придётся скатиться на самое журналистское дно, искать место в какой-нибудь зачуханной заводской многотиражке. И вот, когда милицейская канарейка тормознула, дверца раскрылась, и мы выбрались наружу под присмотром двух псов-сержантов, Ося, нагнувшись как бы обтрясти брючину, вдруг рванулся и саженными прыжками помчался прочь.
Предательский по отношению к нам с Александром этот стайерский демарш Осипа мог бы увенчаться успехом, ибо здоровяк мент, рванувший за ним, вмиг отстал напрочь, но в темноте Запоздавников не углядел проволоку вокруг газончика, цепанулся за неё штиблетой, пропахал грязно-мокрую клумбу бородой и тут же получил вдобавок от набежавшего сержанта увесистый пинок в физиономию.
Вот этот-то профессионально-ментовский пинок нас, можно сказать, и спас.
Скорей всего, нас собрались, уже всех троих, от души и с аппетитом попинать потом в кутузке, но когда дежурный капитан изучил наши журналистские малиновые ксивы, а следом узрел наливающийся ярким багрянцем кровоподтёк под левым глазом корреспондента газеты «Вперёд к коммунизму!», — сердце милицейское дрогнуло, очко сжалось. Нас отпустили.