Впрочем, не буду прикидываться и утверждать, будто такие возвышенные мысли-рассуждения распирали мою похмельную тугую голову в то время. Чаще, само собой, я думал обыденнее, приземлённее, эгоистичнее: эх, да как бы я сейчас в Севастополе том же жил-поживал!..
Но чем всё же прекрасна наша нелепая жизнь на этой несуразной земле — так это сменой дождливых дней на солнечные. Я ещё весь куксюсь, фонтанирую злобой и обидой, терзаюсь душевной черезкрайной болью, а краешек небосклона моей Судьбы уже прояснел, уже сверкнул-заблистал там лучик нежданной радости.
Мне вдруг позвонили из «Литературной России», куда я уже и из Баранова посылал раза три-четыре статьи и рецензии — их охотно печатали. Так и так, не хочешь ли, Вадим, поехать на Всероссийский семинар молодых критиков в Прибалтику?
Я? Я — не хочу?! Ребята, голубчики, родимые вы мои! Да я — вожделею, я до судорог, до истерики жажду стать участником семинара молодых критиков в Юрмале!
Мигом собрав в папку все вырезки с моими подражаниями Белинскому, Писареву и Льву Аннинскому, я вложил туда же дипломный университетский труд и отправил всё это на конкурс. И принялся жить ожиданием. Семинар открывался в конце октября, время шло и уже заканчивалось, а весточка из Москвы всё задерживалась.
Наконец, я не выдержал и сам позвонил в «Лит. Россию».
— Как? — удивились там. — Да тебе давно вызов послан на областную писательскую организацию…
Я опрометью бросился на 6-й этаж Дома печати, к вождю и командиру местной литературы поэту Бучину. Он сидел на месте при всех своих орденах и медалях, к коим страсть питал не слабже покойного Леонида Ильича.
— Сидор Матвеевич! — возопил я, так, мол, и так…
Седовласый комсомольский поэт, живой барановский классик, зазвякал медальками, заёрзал на своём парнасском троне, уводя взгляд в сторону: дескать, не было никакой бумаги…
Но я пошёл на него в психическую словесно-штыковую атаку, и ветеран войны и литературы вынужден был сдаться-признаться: да, вызов пришёл, но руководство «Комсомольского вымпела» (где, к слову, и публиковались в основном агитстихи Сидора Бучина) против, возражает, так что…
В тот же день я накатал размашисто заявление по собственному, вытребовал со скандалом у Лены из семейной кассы денег на поездку, собрался впопыхах и рванул на вокзал. На душе было свежо и радостно. Словно я выскочил из душного вонючего погреба и вдохнул полной грудью свежего и таинственного ветра перемен…
Даже и посейчас при воспоминании о том семинаре я согреваюсь теплом радости и благодарности. Во-первых, само место — Дубулты, один из районов чудесной даже поздней осенью Юрмалы, Дом творчества писателей имени Яниса Райниса, возвышающийся прямо на берегу Рижского залива с его необозримо-плоской водной гладью, неумолчными чайками и песчано-пляжной бесконечной перспективой, где есть надежда отыскать-найти после прилива даровой самородок янтаря. Во-вторых, — две недели беззаботной жизни в курортно-сервисных условиях: двухкомнатный номер на двоих, бесплатная кормёжка — на убой. И в-третьих, и в самых главных, — атмосфера семинара: упоительные разговоры-обсуждения-беседы-споры о литературе, о литературе и ещё раз о литературе — прозе, поэзии, критике, драматургии…
Я попал в семинарий известного критика А. Ланщикова. И каково же было моё воспарение над серой грешной землёй, когда накануне обсуждения моих критических опусов Анатолий Петрович вдруг вошёл нежданно в наш номер, где мы с Володей Пирожниковым из Перми, моим соседом-сотоварищем, приканчивали добытую с большим трудом бутылку, и предложил мне прогуляться перед сном по пляжу. Обыкновенно он совершал эти ежевечерние променады в окружении московских мальчиков-критиков, которые играли в новых славянофилов и числили-почитали Анатолия Петровича своим учителем, наставником и духовным отцом. Я со своей провинциальной застенчивостью и угловатостью к группе этих снобствующих юных дарований не пристал, впрочем, как, конечно, и к другой половине семинара, объединившей новоявленных западников-либералов, ещё более высоколобых и заснобистых, в основном — детей Авраамовых.
Тогда как раз набирала накал, разгоралась в столичной литературе нашей борьба между двумя лагерями-группировками, которая привела в конце концов к расколу Союза писателей, к грязной и шумной принародной драчке. Ещё только-только объявился пресловутый «Апрель», ещё только-только слышался шум-гул накатывающегося литературно-журнального бума, ещё не были опубликованы и только плодили слухи вокруг себя «Дети Арбата» Рыбакова и «Белые одежды» Дудинцева, ещё тиражи солидных журналов имели вполне солидные малые тиражи, но уже вот-вот должны были начать гонку за массовым читателем, ещё жив был и даже вовсе никому не известен загадочный, откуда-то потом выскочивший бедолага Осташвили, ещё не жгли чучело Евтушенко перед Домом Ростовых и ещё не было помину о возвращении из-за бугра Лимонова, Аксёнова, Войновича, не говоря уже о Солженицыне…