Одним словом, тогда всё это грандиозно-шумно-скандально-увлекательное шоу в нашей литературе только начиналось.
И вот в тот сырой, но тёплый дубултовский вечер, когда мы шли с влиятельным критиком Анатолием Петровичем Ланщиковым вдоль кромки прибоя, он начал расспрашивать меня о житье-бытье, о моих литературных пристрастиях и вкусах, о планах и мечтах. Он признался, что мои скромные плоды критического вдохновения его удивили и приятно поразили, и особенно — серьёзное литературоведческое исследование о поэзии Рубцова и Есенина. Так что, независимо от результатов обсуждения завтрашнего, — а они, он уверен, будут положительны, — статью «Общность интонации в поэзии Сергея Есенина и Николая Рубцова» он забирает с собой и попробует опубликовать в каком-нибудь сборнике.
Больше того, когда на следующий день меня действительно больше хвалили, чем поливали критикой (я как бы не наступал на хвост ни правым, ни левым), Анатолий Петрович высказал замечание, заставившее меня вздрогнуть.
— Мне кажется, — подытожил он обсуждение, — и я не удивлюсь, если через несколько лет мы услышим о прозаике или даже поэте Вадиме Неустроеве. Чувствуется это в его стиле, манере письма, интонации…
Я, конечно же, в тот вечер и признался ему в своём поэтическом помешательстве, показал публикации и рукописи — их я, разумеется, совершенно случайно, впопыхах прихватил зачем-то на семинар критиков. И я совершенно ошеломел, когда через час-полтора услышал-узнал вердикт А. П. Ланщикова:
— Мне ваши стихи понравились. Я сейчас готовлю как составитель шестой номер «Москвы» на следующий год, где будут только молодые. Вы не против, если я включу вашу подборку в этот номер журнала?..
В Баранов я летел на мощных крыльях. По страшенной поднебесной выси. Образно, конечно, говоря. На самом же деле я почти сутки трясся на жёсткой полке поезда «Рига — Воронеж», не замечая грязи, холода, пьяного гама в вагоне и моросливого дождя пополам со снегом за мутным стеклом.
Неужели я — поэт?.. Мамочка моя!..
Я фантазировал о журналах, о книгах, о поэтических вечерах, об интервью и автографах…
Я грезил о славе.
5
С вокзала я бежал домой вприпрыжку.
Я торопился застать родимую жену ещё дома — меня распирало.
— Лена! Лена! — завопил я с порога, лишь только она, уже одетая и готовая к выходу, мне отворила. — Мои стихи взяли в журнал «Москва»!
— Господи, как мне осточертели твои стихи! — истерично взвизгнула она и топнула ногой. — Ты лучше немедленно давай в редакцию. Безработным хочешь, придурок, остаться?
Я оглушённо смотрел на неё, привалившись к двери спиной. Я всё ещё не понимал её тона, хотя, когда дважды звонил домой из Юрмалы, голос её меня корябал. Но в Дубултах мне было не до её тона и голоса.
Когда Елена ушла, а я отмылся в ванне и принялся сооружать яичницу на завтрак, я вдруг обнаружил за мусорным ведром в шкафу под раковиной пару опорожненных бутылей из-под шампанского и одну из-под водки. Дальше — больше: в мусорном ведре валялся сверху сигаретный окурок, а мы с Леной давно уже не курили. Я полез в ведро поглубже, развернул один, второй газетный свёрток с мусором — везде окурки. И не от «Космоса» тёщиного, а от вонючей дешёвой «Астры».
Я шустранул в комнату, вытащил из недр диван-кровати простынь и одеяло — изучил-осмотрел досконально. Вроде бы ничего подозрительного… Хотя, стоп — бельё-то совсем свежее. Я кинулся в ванную, сунулся в стиральную машину — пусто… Ах, да! Вон же свежепостиранное бельё на лоджии висит. Уже заправив обратно постельные причиндалы, я начал поправлять узорчатую накидку-попону на спинке дивана, заглянул за него и опупел: на полу валялась ополовиненная упаковка импортных презервативов «Интим».
Вот тебе, Вадим Николаевич, и стихи! Вот тебе, родимый, и поэзия! Тэк-с, тэк-с…
В тяжких раздумьях отправился я в Дом печати. Лены там не было: она на машине с румяным молодчиком Эдиком укатила за материалом. Я, взвинченный и встрёпанный, поплёлся пока к Перепелицыной.